18
Линара
Поезд медленно ползет к неизвестной станции. И стук в дверь спасает меня от надоедливых ласк Шмелева. Забиться бы в угол. Стать невидимкой. Сбежать.
Меня спасает настойчивый стук.
— Папа, — настойчиво зовет Илья. — Можно тебя на минутку?
Федор Ильич раздраженно подскакивает с места. Резко открывает дверь и недовольно бурчит на сына.
— Чего тебе?
— Поговорить надо, — бросает негромко. Голос вроде бы спокойный, но чувствуется какая-то нервозность. Заглядывает в купе, пока муж обувается.
— Ненадолго заберу твоего благоверного, Полина. Не обижайся!
«Да хоть навсегда! — хочется вскрикнуть мне. Не скрывая своего недовольства, отворачиваюсь к окну. Смотрю на лениво мелькающие домишки, стены с облупившейся штукатуркой, на заборы, исписанные граффити. Удручающее зрелище. Но вот поезд вкатывается на высокую дамбу. Оттуда открывается вид получше. Какая-то часовенка стоит на пригорке, а внизу прямо под насыпью петляет шоссе, запруженное машинами. Не иначе как предместье большого города. Сейчас бы посмотреть в гугле, узнать, где едем. Но мой айфон исчез бесследно еще в больнице. Когда я проснулась, изнуренная капельницами, Шмелев уже был в палате, а значит, мог запросто перерезать единственную ниточку, связывающую меня с Сергеем.
«Я бы многое отдала за возможность позвонить Сергею. Услышать родной голос, — думаю, в отчаянии прикусывая губу. — А если он тебе не ответит? Что-то не особо его на разговоры тянуло после твоего признания, — ехидно напоминает внутренний голос. — Смирюсь, — отвечаю со вздохом. — Сама виновата…»
За окном проплывает узкий перрон. Что-то объявляет дежурный по станции.
— Бла-бла-бла… скорый поезд… прибыл…
Люди с чемоданами и огромными клетчатыми сумками спешат на посадку. Кто-то, наоборот, встретившись с родными, направляется к автобусу или машинам. Первым делом на стоянке я замечаю огромный черный внедорожник, так похожий на Назаретовский Рэндж.
— Не может быть! — шепчу обалдело. И подскакиваю с места, когда невдалеке замечаю Ступу и Трофима. Лихорадочно осматриваю перрон. Открыть бы окно, позвать их! Но в чудесном ВИП-купе открывающейся фрамуги не предусмотрено.
Зимний вариант, мать вашу!
Неожиданно натыкаюсь взглядом на Сергея. Он тоже рыщет жадными глазами по замедляющему ход поезду. Но пока не видит меня. Приникаю лицом к окну.
Забраться на стол, что ли!
Ощупываю шалым взглядом знакомую фигуру, будто силюсь вспомнить, какой он, мой Назарет.
Выбежать? Броситься к нему?
Замираю, раздумывая лишь долю секунды. Около купе стоят Шмелевы, и просто так выскочить не удастся.
Прислушиваюсь к происходящему за дверью. Слышу раздраженный голос Федора и приглушенный оправдывающийся бас Ильи. Как всегда, говорят намеками. И суть разговора с ходу уяснить невозможно. Да и зачем, если рядом Сергей. Сейчас ворвется в вагон. Наваляет люлей Шмелевым и охране и заберет меня из этого ада.
«Нужно найти сапоги, одеться», — судорожно думаю я, оглядываясь на встроенный шкаф, куда уместились верхняя одежда и багаж. — Некогда! На бегу схвачу пуховик и выскочу в тапках! До Рэнджа и так добегу!»
Всего лишь на одно мгновение выпускаю из поля зрения Назарета. Снова приникаю к окну и аж вскрикиваю от отчаяния. Сергею преграждают дорогу трое полицейских. Благо поезд остановился, и я вижу любимого. Только самой выскочить навстречу не получится.
Вот же гадство!
Во все глаза смотрю на Назарова, протягивающего паспорт патрулю. Он говорит что-то вскользь и тут же встречается со мной взглядом.
Ну, наконец-то, любимый!
Так и стоим, замерев. Полицейский его о чем-то спрашивает, рассеянно листая документы. Назарет так же рассеянно кивает. Отвечает нехотя. Но и отойти не может. Не имеет права. Проверка, мать их…
Кусаю губы до боли, стискиваю пальцы.
— Пожалуйста, скорее, — шепчу, затаив дыхание.
Не отрываясь, смотрю на любимого мужчину. Замечаю на лице маску боли. И сама реву от безысходности. Сергей раздраженно морщит нос и уже собирается рвануть к вагону, когда один из полицейских указывает рукой на здание.
Даже сквозь толщу стекла мне мерещится убийственное «пройдемте!». Двое патрульных становятся по бокам, а один важно шествует впереди. Назарет криво ухмыляется, и мне кажется, я вижу, как играют на скулах желваки.
Сергей что-то говорит своим конвоирам. Они останавливаются. А мой любимый, задрав рукав на запястье, показывает мне браслет. Тяну руку к окну, замечая, как шелковый рукав волной скатывается на предплечье. И прислонив к грязному стеклу бриллиантовый браслет, улыбаюсь сквозь слезы.
Смешно сморщив нос, Сергей кивает. И подгоняемый полицией, бредет в участок. Поезд трогается, увозя меня от любимого. И мне лишь хватает сил кулем опуститься на постель и, зарывшись лицом в подушку, разрыдаться от собственного бессилия. Шмелев входит почти сразу же, как поезд набирает ход, и застывает в недоумении.
— Что случилось, Полечка? — спрашивает удивленно, совершенно забыв свое любимое «Аполлинария».
— Я скоро умру, мы все умрем, — говорю ему сквозь слезы. — И вместо нас будут жить другие люди, которые даже имени нашего не вспомнят. И банк твой переименуют, Федя. Назовут в честь нового владельца.
— Ну и что? — пожимает плечами Шмелев. — Я и сам уже подумываю продать его. Денежки перевести в Эстонию или лучше в Швейцарию. И поселиться где-нибудь в Чинква Терре. Что скажешь, малышечка?
Вот только этого мне не хватало! Как меня тогда найдет Назарет? Вы об этом подумали, Федор Ильич? Скорее всего, все заранее обмозговал, дорогой муж. Полиция наверняка вашими стараниями к Сергею прицепилась.
«Не фантазируй, — обрываю саму себя. — Шмелев, конечно, всесилен. Но не настолько же!»
— Нет, Федя, — устало вытираю глаза. — Если ты хочешь от меня детей, то жить нужно в России. Наши дети не должны отвыкать от корней, — всхлипываю и мысленно молю Сергея приехать за мной.
«Найди меня, — умоляю, захлебываясь слезами.
Снова вижу его на перроне. И поднятую руку с браслетом. Осторожно опускаю рукав халата и, обхватив себя руками, опять начинаю рыдать.
— Я умру, мы все умрем. Я, ты, родители! — причитаю, стараясь не выдать истинной причины.
— Ты боишься родов? — догадывается Шмелев. Мыслитель, блин! Да я их принимаю и прекрасно знаю, как проходит весь процесс.
— Нет, — мотаю головой. — Я просто боюсь, что умру внезапно. Лягу спать и не проснусь никогда. Или ты, Федя…
Муж морщится. То ли его раздражает мое неожиданное «Федя», то ли не знает, как поступить.
— Позову-ка я лучше Людмилу, — вздыхает он, поднимаясь. Смотрит на меня внимательно, не двигаясь с места. А я, уткнувшись лицом в подушку, снова реву навзрыд.
— Странно все это, — бурчит он, всплескивая руками, когда моя Люся вбегает в купе. — Вышел лишь на минутку, а вернулся, тут потоп.
— Гормоны шалят, — вздыхает моя любимая доула. — Сейчас лучше пообедать и поспать.
— Я не хочу есть, — сообщаю сквозь слезы. — Ничего не хочу. Я скоро умру, зачем переводить продукты?
— Вы можете позвонить в ресторан, где сделали заказ? — серьезно спрашивает Шмелева Люся и, не дожидаясь ответа, дает указание. — Попросите у них для Линары куриный бульон и паровые котлеты. Ей сейчас нужна легкая пища. И немножко успокоительного.
— Да-да, конечно, — кивает Федор Ильич. — Может, уколоть что-нибудь?
— Таблетками обойдемся, — добродушно замечает Люся и со всех ног несется к себе. А вернувшись с аптечкой, наскоро ищет там нужное лекарство.
— Насчет обеда распорядитесь, — дает она указание Шмелеву. И тот, кивая, покидает купе.
— Ты чего разревелась? — шепотом спрашивает Людмила. — Назарова на перроне видела?
Я киваю и снова захлебываюсь слезами.
— Да что же это такое! — возмущенно восклицает Шмелев. — Как выйду, ты ревешь, Аполлинария!
— Плохо мне, — всхлипываю натужно. И припомнив, как чудили роженицы у нас в роддоме, добавляю. — Все в черном цвете. Мы все умрем.
— Вы ей дали успокоительное? — гневно рычит Федор Ильич.
— Когда? — обеспокоенно хмыкает Люся. — Вы вышли, она снова плакать начала.
— Может, мне лучше не выходить? — чешет затылок Федор.
«Вообще не заходи в купе! Исчезни из моей жизни! Забудь, что я существую! — вздыхаю я, стараясь успокоиться. Больше всего на свете хочу оказаться сейчас рядом с Сергеем. Утонуть в его медвежьих объятиях. Обвить обеими руками шею и никогда больше не отпускать. Испытывать счастье от мимолетных прикосновений, от каждого поцелуя и горящего взгляда. И чувствовать себя живой.
Люся умело впихивает мне в рот таблетку. Дает стакан воды и предлагает Шмелеву.
— Вы пока пообедайте, Федор Ильич, а я тут с Линарой посижу.
— Заботиться о жене — мой долг, — высокопарно заявляет Шмелев. И выжидательно смотрит на Люсю. А когда та выходит, садится рядом и берет мою руку в свои.
— Тебе нужно поспать, Аполла, — бубнит он обеспокоенно. — Закрывай глаза.
Прикрываю веки, чтобы не видеть рядом этого господина. Пальцы, зажатые в его ладонях, стынут, словно от вечного холода.
Стараясь отвлечься, вспоминаю стихи. Любые. Пусть даже обрывки фраз. Лишь бы переключиться, не думать о Сергее. Шмелев не дурак, быстро вычислит.
Вздрагиваю, когда его большой палец медленно царапает мою ладонь. Обычный возбуждающий жест. Но только не в исполнении Федора. Дергаюсь, будто воткнула пальцы в розетку.
— Ты слишком нервная, малышечка, — шепчет Федор. Да еще по ноге гладит, скотина! — Хочешь, я тебе колыбельную спою?
— В соседнем купе едет Лира, — вздыхаю я и сама не понимаю, что на меня нашло. Решила до конца строить из себя капризную чику? Может, так заставлю Шмелева отделаться от меня и согласиться на развод. — Попросите ее, Федор Ильич. Или это невозможно? — всхлипываю снова. Вспоминаю, как мы с Сергеем ходили в театр. И будто наяву вижу его в темно-синем костюме и белой рубашке.
— Только галстук не заставляй надевать, — бурчал он тогда недовольно.
— Для тебя все, что пожелаешь, — пыхтит Шмелев и, достав из кармана айфон, звонит сыну в соседнее купе. — Не беспокойся, сейчас Илька ее уболтает, — бросает самодовольно.
Лира появляется через полчаса. В концертном платье и при макияже. Но даже через слой грима мне удается разглядеть синяки. Один на скуле, а два, помельче — на шее.
Илья? Или Федор?
Гадаю, пока Лира поет мою любимую песню. Кто-то из них… Вот только кто?
В коридоре останавливаются люди и самые нетерпеливые заглядывают в чуть открытую дверь купе. Федор со вздохом встает и отправляется разгонять крестьян, посмевших притормозить около господского купе. Воспользовавшись замешательством, мы с Лирой кидаемся друг к другу.
— Ты любишь того мужчину? — спрашивает она еле слышно.
— Да, — киваю. И тут же осекаюсь, наткнувшись на внимательный взгляд Федора, вернувшегося после разгона черни. Кажется, ничего не услышал. Но перестраховаться не повредит.
— Даа, давай пообедаем вместе, — предлагаю я Лире. Но она и Федор решительно пресекают мои попытки устроить мини-девичник.
— Мне хочется отдохнуть, — словно механическая кукла, твердит Лира, а Шмелев недвусмысленно намекает на интимный обед.
— Еще увидимся, — улыбается она на прощанье.
— Конечно, — уверенно киваю я, даже не подозревая, что вижу великую Лиру Амани в последний раз.
Пройдет немного времени, буквально месяц-другой, и она исчезнет с радаров. Отменит концерты и уедет неизвестно куда.
Ну а пока, покоренная ее необыкновенным голосом, я закрываю глаза и медленно проваливаюсь в оглушительную тишину сна.
— Аполла, а как же обед? — шипит обескураженно Шмелев.
— Покушай с Ильей, Федя, — отмахиваюсь я, отворачиваясь к стене. Осторожно под одеялом нащупываю тонкий металлический ободок, в одночасье ставший моим талисманом и надеждой на спасение.
«Сережка свой не снял, а значит, еще не все потеряно», — думаю, мечтая увидеть любимого хотя бы во сне. Трясина полудремы затягивает меня в свое спокойствие все глубже и глубже. Кажется, время останавливается или течет медленно, слишком медленно.
Я просыпаюсь поздно вечером. В купе горит слабый ночник, а за тонкой перегородкой слышатся пьяные голоса. Папа и сын решили расслабиться. Недовольно закрываю голову подушкой, пытаясь снова заснуть и хоть во сне встретиться с Назаретом. Но тихий шепот разговора нет-нет да и срывается на вопли.
— Я вообще не понимаю, на кой она тебе сдалась? И почему решил оставить приплод. Почистили бы в больнице, и все дела. Извините, мадам, но сохранить не удалось, — изгаляется за стенкой Илья.
— Ты у меня дурачок, — чуть тише хмыкает Федор Ильич. И в его голосе я чувствую легкое пренебрежение. — Да, я забрал Аполлу. И кроме чувств, мой дорогой, руководствовался еще соображениями бизнеса.
— Акции банка можно вернуть, — брякает сын, перебивая.
— Я сейчас не о ФИШТе, — рыкает нетерпеливо Федор, делая ударение на последнем слоге. — В оффшорах все компании зарегистрированы на Аполлинарию. Забыл, что ли? Переоформить вряд ли получится. Иначе весь капитал достанется местным. Не мне тебе объяснять…
— Она знает? — вкрадчиво спрашивает Илья.
— Нет, — ухмыляется муж. — Давным-давно подписала кипу бумаг, не глядя. Послушная девочка, — смеется довольно.
— Ну, это не меняет дела, — снова настаивает на своем Илья. — Чужой ребенок тебе зачем?
— Во-первых, мой дорогой, я все-таки люблю Аполлинарию. Это моя последняя радость. И хочу еще парочку деток. Или сколько там смогу заделать. А если бы малышку поскребли Никитские коновалы, то последствия могли бы быть самые плачевные. Я не хочу здоровую фертильную девку превращать в сухое полено. Она у меня сейчас как кошка рожать будет. Одного за другим. И возвращаясь к твоему вопросу, мальчик, — вздыхает Шмелев. И на какое-то мгновение наступает тишина. Слышится слабый звон рюмок.
— Закусывай, Илья, — заботливо бубнит муж. — Вот, возьми огурчик. Даже не ожидал, что в этом клоповнике подают такой отличный коньяк.
— Отард, — довольно хмыкает Шмелев-джуниор, — Но его закусывать маринованным огурцом грех. Лучше яблоком…
— Ну, извини, трюфеля в этом медвежьем краю найти не удалось.
Отец с сыном хихикают и замолкают на время, занятые едой.
— Может, в ресторане заказать что-нибудь? — спрашивает Илья. Для Шмелева он, наверное, хороший сын. Вон, в такую даль вместе с ним потащился. И скорее всего, это Илья уговорил Лиру выступить. А потом избил. Скотина!
— Нет, мой дорогой, уже достаточно, — вздыхает Федор. — Вернемся к твоему главному вопросу. В такой ситуации у меня было несколько вариантов. Но, как ты сам понимаешь… вариант с разводом даже не рассматривался. Любой другой на моем месте поступил бы, как предположил ты. Я же выбрал другой путь и не прогадал. Самый лучший способ манипулировать человеком, это внушить ему чувство вины. Моя жена полностью в моих руках. Сейчас пройдет немного времени, и она осознает, чем обязана мне. И я тебя уверяю, что не будет более покладистой и покорной малышки. И чем дальше, тем больше. Это как дамоклов меч над головой. И с каждым годом ее преданность мне будет крепнуть. Она сделает все, как я захочу. Я просто уверен…
— Но для тебя же тоже этот ребенок станет неприятным напоминанием, — снова перебивает отца Илья.
— Нет, — шипит Федор. — Это мой главный инструмент. Кнут, которым время от времени придется стегать его мамашу, если ей вздумается взбрыкнуть. Это схема, сынок. Самая примитивная схема. И если первый ребенок незнамо от кого, то последующие — мои. Как якоря. Пусть знает, что я в любой момент могу сделать тест ДНК и развестись с ней, оставив детей себе. Лишу родительских прав за аморальное поведение. Выгнать из дома как собаку. Любой суд, Иля, встанет на мою сторону. Осознание собственной беспомощности делает человека покладистым.
— Красиво, — восторженно тянет Илья. — Ну ты, папа, и голова.
— Учись, малыш, — хрипло смеется муж, видимо, вставая из-за стола. Хлопает дверь в санузел. Слышится слабый шум воды.
— Мне бы твои мозги, папа, — тяжело вздыхает Илья. Звякает стекло. Скорее всего, Илья снова наливает себе коньяк. Выпивает со вздохом.
— Спокойной ночи, Илюша, — бухтит муж на прощанье. Дверь в наше купе тут же открывается.
— Ты не спишь? — удивляется Федор, сверля меня пьяными глазами.
— Нет, — мотаю головой и добавляю яростным шепотом. — Я все слышала.
Муж закашливается, пытаясь скрыть изумление, но, совладав с собой, заявляет беспристрастно.
— Это хорошо. Теперь ты знаешь, что тебя ждет. И перестанешь выделываться.
Стянув штаны и толстовку, откидывает их небрежно на кресло. В полутьме я вижу худое белесое тело на худых ножках и с небольшим животиком. Федор демонстративно поправляет боксеры.
«Только бы не снял!» — проносится в башке ужасающая мысль. Но муж задумчиво пялится в темноту окна, а затем решительно опустив шторку, спокойно ложится рядом. Прижав меня к себе, шепчет пьяненько.
— Смирись, сучка крашенная. Иначе пожалеешь.
Задыхаюсь от коньячных паров и ненависти. Хочу заорать во все горло. Но как только открываю рот, ладонь мужа впечатывается в губы и подбородок.
— Молчи, стерва. Пожалей ребенка и этого недоумка-бандита. Его полиция уже приняла на семьдесят два часа. Поезд ему догнать не удастся. Подойти к нашему дому — тоже. Поэтому попрощайся с ним мысленно. Поплачь, что ли… И забывай. Навсегда забывай, малышечка. Может, тогда я смогу простить тебя.