Глава 18.2

Спать легли уже чуть не к полуночи. Засиделись знатно. В хорошей компании время-то быстро летит. Старостиха меня на печи разместила, едва все разошлись. А Кайрону лавку выделили.

Вот так расстановка приоритетов.

Там конечно и тюфячок имелся, и тоже возле печки стояла, но все ж такое распределение странным мне показалось.

– Кайрон… – позвала тихонько, когда дом весь стих уже и во тьму погрузился.

– Ты чего не спишь?

– Тут, если хочешь, на двоих места предостаточно. Я подвинусь.

– Женщина, тебе вино в голову ударило? Что люди подумают?

– И то правда… Просто как-то неуютно мне, что ты там… Лавка-то узкая.

– Спи уже, – фыркнул он, но я отчетливо услышала улыбку в его словах. – Нормально мне.

Вздохнув, я подумала, что наверное и правда во мне вино больше говорит. Дурочка… мужика в постель к себе зову. Даже хихикнула. И одеяло на голову натянула.

Точно вино…

Утром нас засветло поднимать не стали. Да и сами хозяева просыпаться не торопились. Зимой дел нет столько, как в теплое время, вот и отсыпаются люди.

Еще вчера обсудили, что выехать нужно будет до полудня, чтобы до темноты успеть до сторожки. За один день на нашей лошадке все равно не доберемся, не было смысла гнать ее. Переночуем по дороге, а к обеду уже будем у Бастиана.

Грядущее путешествие меня даже интриговало. Было интересно, каков будет здешний город? Деревня-то оказалась совсем обычной. Дома бревенчатые, двускатные крыши дранкой накрытые. Утварь и украшательства всякие тоже отдаленно на наши русские походили. Разве что орнамент отличался и предпочитали местные в большей степени красный, зеленый и рыжий цвета.

– Верочка, подай молочка, вон в рыжей крынке, – мы со старостихой накрывали к завтраку.

Я то и дело зевала, хотя вроде и выспалась. Но так хорошо в доме было, тепло, что я млела. Кайрон со старостой куда-то на улицу пошли, по своим, мужским делам. А Томас с ребятней в комнате чем-то занят был.

Я подала женщине крынку и продолжила нарезать хлеб, когда во дворе послышался перезвон колокольчиков.

– А это еще кого принесло? – с недоумением удивилась старостиха и подошла к окну. – Батюшки!

Сама руками всплеснула недовольно. И на меня глянула. Странно так, не понравилось мне.

Я теперь и сама выглянула в окно, и сердце сразу ушло в пятки. К дому уверенно шла женщина в дорогом полушубке и с хмурой морщинкой на лбу. Черная коса с алой лентой перекинута через плечо. Даже сейчас, укутанная по зимнему, она виделась красавицей.

И как бы то ни было… Узнала я ее сразу. И по портрету в доме, и каким-то женским чутьем, которое буквально взвыло в этот миг.

Жена Кайрона.

– Явилась, будто ждали ее тут, – заворчала старостиха. Сама ко мне обернулась. – Ты ей спуску не давай, Вера.

Я сглотнула. Кивнула заторможенно.

Женщина постучала в дверь, но вошла не дожидаясь приглашения. И сразу с порога:

– Где он?

– И тебе привет, Жанночка, – ядовито произнесла старостиха.

– Кайрон у вас, спрашиваю? – та вежливостью отвечать была не намерена.

Дверь снова распахнулась, на пороге уже и сам староста стоял. А за ним – Кайрон.

– Жанна? – он явно растерялся. Его едва дверью не пришибло, потому что так и встал на пороге.

Неприятно кольнуло у меня в груди. Смотрел на нее Кайрон едва ли не с раскрытым ртом. И пока что мне не ясно было, чего в этом взгляде больше – удивления или чего другого…

Зато староста нашелся быстро, пошел ей навстречу, вежливо поклонился, но особого почтения не проявил:

– Гостья к нам, значит, пожаловала… А мы-то уж думали, не забыла ли дорогу к мужу и сыну?

Жанна не обратила внимания на его слова. Едва заметив Кайрона, она вся в лице переменилась.

Из недовольной и хмурой, сделалась виновато-милой. Глаза телячьи тут же слезами наполнились. Платок вот с плеч стащила, ручки у груди заломила.

– Кайрон! Так и знала, что здесь тебя найду! Ты же один точно с Томасом не справился бы… – воскликнула она, голос дрожал то ли от холода, то ли от волнения. Мне так и захотелось на нее шикнуть, что справлялись и без нее прекрасно, а сюда только вчера приехали. Но смолчала… – Прости меня... Я… Я была неправа. Я все обдумала, мне так плохо в городе… Прими меня обратно, прошу. Мы же семья! Мне больше никто не нужен.

В комнате воцарилась тишина. Деревенские переглядывались – кто с раздражением, кто с открытым осуждением. Я стояла у печи, стараясь выглядеть равнодушной, но внутри покрывалась льдом.