Глава 20.1

Кайрон

Я стоял на крыльце, не в силах двинуться с места, и смотрел, как Вера уходит. Снег хрустел под ее шагами – упрямыми, быстрыми, будто она боялась, что если задержится хоть на миг, то не выдержит, развернется и бросится назад. Ни разу не оглянулась.

Только плечи ее вздрагивали, и я знал – она плачет.

От этого было ужасно паршиво.

Да, пожалуй, придется хоть себе признаться, как бы тяжело ни было, и как бы не давила меня моя гордость или что это вообще? Черт знает… Но мне дико хотелось окликнуть ее, броситься следом, поймать за руку, развернуть к себе. Уже ладони чесались, что пришлось пальцы в кулаки сжать.

Я не сделал ни шага. Нельзя.

Почему?

О, я сам уже ответил для себя на этот вопрос.

Потому что если сейчас остановлю ее, если обниму, то поставлю теперь и ее перед выбором… Остаться с нами или вернуться за раскол.

Что, если у нее есть шанс вернуться? Уйти из этого мира, где она не в безопасности. Где если не те люди узнают, откуда она, то ее не оставят в покое.

Да и что я могу ей предложить? Глушь, где зима долгая, а лето короткое. Деревенская изба, хозяйство и… что еще? Я сам, со всеми своими шрамами, со всеми ошибками, с целым ворохом нерешенных проблем и теперь еще с женой, вернувшейся после бегства. Женой, которую я в один день поставил перед таким же выбором… Она поехала со мной тогда. И что из этого вышло?

Вера – городская учительница. У нее там, за расколом, целая жизнь. Сколько раз она рассказывала о ней как о чем-то далеком, но я-то видел, как у нее глаза загорались, когда она вспоминала своих учеников, свои книги, свою работу. И все эти иномирские штучки.

Она не создана для того, чтобы топтаться по этим сугробам, таскать воду из проруби и жить чужой жизнью. Может, здесь и сейчас она даже думает, что могла бы быть счастлива... но сколько времени продлится это "может"?

Я стоял, стискивая пальцы, пока не почувствовал боль в костяшках. Вера ушла за поворот, исчезла из виду, и только снежная дорожка осталась, словно след на сердце. Внутри все оборвалось. Но я знал, что так правильно. Я не стану ставить ее перед выбором. Пусть возвращается домой.

Зато память услужливо подкинула картины, как я целовал ее накануне. Как ее волосы пахли чем-то сладким, как она дрожала в моих руках. Как я говорил себе: "нельзя", а сам жадно ловил ее губы, будто последний раз дышал. Она смотрела на меня с такой верой, такой надеждой, что мне самому хотелось в нее поверить. В нас поверить. Но… нет.

Я глубоко вдохнул морозный воздух, пытаясь прийти в себя. Все внутри сжималось, но я знал – ей сейчас хуже, чем мне. Ей нужно время. Нужно остыть, успокоиться. Дальше деревни она все равно не уйдет…

Я медленно повернулся к дому, словно готовясь нырнуть в ледяную воду. Толкнул дверь. На пороге меня встретила Жанна. Глаза ее блестели, щеки горели, губы поджаты. Она уже смыла слезы, осталась только маска самодовольства.

– Ну вот, и хорошо, что эта девка ушла! – сказала она с ядовитой радостью. – Теперь все будет, как прежде. Я здесь, Томас здесь, ты… Мы поедем домой и…

Я не дал ей договорить. Не повысил голос, не вспылил. Просто посмотрел на нее – спокойно, холодно, так, как никогда раньше не смотрел. От этого взгляда она отшатнулась. Слова, похоже, застряли невысказанными.

– Как хорошо, что ты приехала, Жанна, – сказал я тихо, и показалось, что в комнате сделалось так же холодно, как и на улице. – Как нельзя кстати.

Она замолчала, растерянно моргнув. Народ в избе тоже притих, не понимая, к чему я веду.

Я обвел взглядом комнату.

– Вашек, – обратился я к старосте, тот брови нахмурил, – у меня к тебе просьба. Как к власти в деревне. Разведи нас, меня и Жанну, здесь и сейчас.

В комнате повисла тишина, такая густая, что можно было ножом резать. Жанна побледнела, рот у нее приоткрылся, но она не выдавила ни звука.

Староста, не скрывая облегчения, усмехнулся и кивнул жене.

– Вот и правильно, Кайрон. Давно бы так. Сейчас все оформим, не переживай, – деловито сказал он, уже подзывая старостиху за бумагами. – Жена, тащи метричку!

– Ты... Ты с ума сошел?! – наконец выдохнула Жанна, голос ее стал визгливым, глаза налились слезами. – После всего, что я пережила, ты вот так? Ты не имеешь права! Я твоя жена! Ты обязан... обязан меня принять!

Я смотрел на нее спокойно. Наверное, я и вправду изменился за эти месяцы. Не было больше ни злости, ни боли. Только усталость и равнодушие. Даже жалости не осталось.

– Я был тебе должен, Жанна. Был. Пока ты была женой. Пока была со мной, с сыном. Но ты сама ушла. Ты выбрала свою жизнь – теперь я выбираю свою, – сказал я негромко, чеканя каждое слово. – У тебя есть квартира в городе, без крыши над головой не останешься.

– Я... Я не хочу развода! – закричала она, и теперь уже не играла, а действительно плакала. – Я все исправлю! Клянусь! Я изменюсь!

– Ты уже обещала, – устало ответил я. – Один раз. И второй. Теперь достаточно. Не мучай ни себя, ни меня.

Староста заторопился, достал бумаги, чернильницу, перо. Старостиха ловко отогнала от стола любопытных и разложила огромную метрическую книгу. В таких регистрировали браки, рождение и смерть, там же делали записи и о разводах…

– Подпиши тут, Жанна, – велел староста, – а потом Кайрон. Все по закону. Свидетели есть. А я уж в город после письмо отправлю в главную регистрационную.

Жанна дрожала, как в лихорадке, но, увидев мой взгляд, поняла – не передумаю. Подписала почти не глядя, уткнувшись лицом в ладони.

– Мы сегодня уезжаем по делам, как вернемся, отправлю тебе ворона. Оставь Вашеку адрес. С сыном будешь видеться… – я смерил ее взглядом, – если захочешь.

Я взял перо. Не дрогнула рука, не сбилось дыхание. Просто поставил подпись – точку в этой истории, на которую столько лет надеялся как на сказку, а получил только боль.

– Вот и все, – сказал староста, подтягивая себе книгу и ставя свою печать и подпись. Свидетели заторопились тоже расписаться, где положено. Вот уж кто не скрывал довольства. Им моя супруга, пусть уже и бывшая, никогда не нравилась. Только я, слепец, ее все время выгораживал.

Жанна всхлипнула, вскочила, схватила шубу и выбежала из дома, хлопнув дверью. Старостиха, головой качнув, все ж вышла за ней, чтобы успокоить.

Я остался стоять у стола – один, но впервые за долгое время не испытывал пустоты. Было странное чувство облегчения. Как будто тяжелый груз наконец-то скинули с плеч.

Томас выглянул из-за двери, посмотрел на меня большими глазами.

– Папа... – тихо спросил он. – Мама ушла?

Я кивнул, присел, подозвал его к себе. Томас подошел ко мне, напряженный весь.

– Так было нужно, Том.

Он обнял меня крепко, и я впервые за долгое время позволил себе тоже обнять сына по-настоящему, не как взрослый, а как человек, который тоже долго ждал этого момента.

Закрыл глаза и выдохнул.

Дышать. Сейчас нужно просто дышать.