Глава 22

Рада

Пока мы поднимаемся в тесном душном лифте, я смотрю на опухшие пальцы-сардельки, торчащие из гипса, только бы не поднимать глаза на довольного Горского. Почему он улыбается вообще? Будто знает какой-то грязный секрет. Мне вот совсем не до смеха, когда он следит за каждым вдохом.

Первые трудности возникают еще на пороге, когда я спотыкаюсь. Горский еле удерживает меня за воротник. Я старательно делаю вид, что не ругаю себя за неуклюжесть, что не смущена, и пытаюсь достать ключи: не так-то просто левой рукой забраться во внутренний карман бушлата. После удачи приходится повозиться с замком, он у меня своеобразный: нужно приподнять ручку, чтобы отпереть дверь, а сейчас это сложно. Мучаюсь пару минут, но все-таки открываю. Поворачиваюсь к Никите и ликую: мол, глянь – справляюсь. Он только ухмыляется и кивает чему-то. Его глаза сегодня светлее или мне кажется? Хотя мои тоже иногда меняют цвет.

Горский заходит как к себе домой. Бросает рюкзак на кровать и садится на новенький стул, который у меня появился. Осматривается и не обращает внимания на то, как я судорожно дергаю молнию на куртке. Или делает вид.

Я наконец скидываю бушлат и отцепляю бандаж. Еле сдерживаюсь, чтобы не зашипеть от боли.

– Как чувствуешь себя?

– Нормально, – бурчу я.

Но на него мое раздражение производит обратный эффект, Никита расплывается в улыбке. На щеках появляются ямочки, в существование которых я не верила. Горский и правда человек?

– Мне нравится, – говорит.

Не сразу понимаю, что он о комнате, и заливаюсь краской – чувствую, как лицо пылает. Стягиваю форму, рубашку, остаюсь в штанах и майке. Возвращаю бандаж на место, и руке сразу легче. Хочется еще расчесаться хотя бы, но я стесняюсь.

– Ну и? Что делать, чтобы ты отстал? – А когда стесняюсь, веду себя агрессивнее.

Никита смотрит прямо – откуда в нем столько выдержки? Как ему удается постоянно смущать меня? Да так, что хочется язык откусить. И неужели он не чувствует того же волнения после поцелуя? Я теперь постоянно его чувствую, когда мы остаемся вдвоем. Ему совсем плевать, да?

– Может, для начала чаю выпьем? – предлагает он, медленно расстегивая куртку, а я слежу за каждым движением.

Кажется, понимаю ход его мыслей. Ну хорошо! Улыбаюсь в ответ так широко, что скулы сводит.

– Коне-ечно. – Вспоминаю Белого кролика из «Алисы»: – Время пить чай.

Я почти выбегаю из комнаты вместе с чайником. Тот внезапно кажется тяжелее, чем обычно, неужели левая рука на самом деле слабее? Никогда не замечала. Пока набираю воду, приходится даже придерживать его коленкой на весу, потому что ладонь начинает дрожать. Жутко неудобно, конечно. Прижимаю чайник к груди и тащу обратно, хотя с удовольствием нашла бы повод смыться из общаги.

Вода шумит и закипает – только эти звуки нарушают неудобное молчание между нами. Ну для меня неудобное, Горскому хоть бы хны. Я постоянно ловлю себя на том, что смотрю на его губы. Мысленно чертыхаюсь, бросаю чайный пакетик в кипяток, яростно дергаю за ниточку пару раз и подвигаю к нему. Он замечает – да, чашки у меня тоже новые, самые простые, но хорошенькие. Я раскошелилась с этой зарплаты даже на новую игрушку и витамины для Волка. Кушать, правда, мне теперь рис с гречкой весь месяц.

– Сахар есть? – возвращает меня на землю низкий с хрипотцой голос.

Он же никогда не пьет с сахаром!

– Есть, – огрызаюсь в ответ.

Беру с полки сахарницу. Стыдно немного, что ложка прямо в ней лежит, но все равно ставлю. Пусть только отстанет! А Никита не двигается. Ждет, что я за него все сделаю?

– Ты издеваешься, да?

– Ни в коем случае.

Стискиваю зубы и, рассыпая песок на стол, трясущейся рукой подношу к чашке целую ложку с горкой да и бýхаю туда. Медленно помешиваю, гадаю, что он еще придумает. В комнате вроде ничего такого больше нет. Не поведет же купаться? Я только насчет этого волнуюсь – как в нашем прекрасном душе со сломанной рукой успеть помыться под теплой водой, которая идет не дольше пяти минут.

– Слушай, а давай перекусим, я не завтракал из-за тебя. – Артист из погорелого театра потирает живот. – Угостишь чем-нибудь?

Могу ковш с макаронами на голову надеть.

– Например? – щурю глаза, надеясь, что выгляжу кровожадно.

– А что есть?

– Яйца, рис…

– О! Может, глазунью?

– А может, болтунью? – подкалываю, но он не отступает.

Ладно.

На общей кухне никого не оказывается, аллилуйя! Девчонка из угловой квартиры заглядывает к нам со стопкой грязных тарелок, но тут же, смутившись, удаляется. Отлично, не будет любопытных глаз.

Лезу в холодильник, достаю подписанную упаковку яиц и кривлюсь – ставила полную, уже трех нет. Как всегда, блин! Немного теряюсь: обычно-то я яйца ножом раскалываю, а тут придется изловчиться. Примеряюсь, вспоминаю видео из кулинарных программ, где повара одним ловким движением разбивают уголок о край стола. Почти грациозно бью первое, но оно лопается прямо в ладони и растекается противной жижей.

Черт!

Отряхиваю руку над тарелкой, бросаю скорлупу туда же. Сковородка уже шкварчит. Я уменьшаю огонь и пробую со вторым яйцом поаккуратнее – делаю маленькую дырочку, чуть разламываю пальцами и выливаю яйцо в масло.

– Есть!

И практически без скорлупы! Лишь пару мелких кусочков выбираю ложкой. Даже если и попадется, полезно будет Никите, в ней кальция много.

На радостях разворачиваюсь и, не привыкнув к новым габаритам, с ходу цепляю гипсом ручку: сковорода готова улететь мне в ноги, и я уже почти чувствую раскаленный металл. Правда, это только моя буйная фантазия – Никита перехватывает рукоятку слева от меня и удерживает сковороду на конфорке, но только чуть схватившийся белок от такого резкого движения выпрыгивает прямо на плиту.

Бум!

Я рычу от досады. Даже всхлипываю, но не плачу. Просто это правда тяжело! И я знаю, что Никита хочет доказать. Но еще тяжелее представить себя у него дома. Я ведь не могу, как прежде! Я не могу не думать о нем, не могу не думать о поцелуе! Я не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии, чтобы считал жалкой! Я хочу, чтобы он еще хотя бы раз захотел поцеловать так же, как тогда! Но он не захочет, если я буду похожа на побитую зверушку!

Опираюсь на стол здоровой рукой, бормочу под нос и слышу, как Никита встает, а сама смотрю, как бледнеют пальцы – так сильно впиваюсь ими в край.

Он выключает плиту, отставляет сковородку. Подходит сзади и кладет ладони мне на плечи, отчего я вздрагиваю против воли.

Никита медленно ведет пальцами вниз. Я должна бы расслабиться, но только сильнее напрягаюсь. Он осторожно поглаживает страшный синяк рядом с гипсом – тот переливается всеми цветами радуги. Снова слышу его вкрадчивый голос: болит? И мотаю головой. Горский тихо смеется и целует в макушку.

– Поехали? – спрашивает.

Как он почувствовал, что я сдаюсь?

– Зачем ты хочешь забрать меня?

Я тебе никто.

– Потому что могу.

Никита не оставляет путей к отступлению. Приходится согласиться и перебрать рюкзак у него на глазах. А в машине по дороге за город я думаю о том, как так вышло. Как тот резкий, хмурый и далекий, как космос, мастер спорта по плаванию на открытой воде оказался ко мне так близко, на соседнем сидении авто? Только руку протяни. Как холод в его глазах стал теплой снежной подушкой, которая греет? Могла ли я подумать, что буду ехать к нему домой? И не первый раз. Еще и хотеть, чтобы он увидел во мне нечто большее, чем девочку Раду с переломом, которую нужно пожалеть? Нет, о таком я точно не мечтала.

Останавливается Никита в пути всего раз, у супермаркета с аптекой. Как выясняется, чтобы взять обезболивающее и целлофановые пакеты – говорит, для купания. Это мило, что он думает наперед, у меня вот, например, в голове только его мятный запах.

На подъезде к жилищу Горского машина нарывается на кочку, и я шиплю. Больно. Никита на удивление неприлично ругается под нос, а дальше едет до невозможного медленно. После он помогает мне выбраться и, прихватив за талию, ставит на землю. Он следит, чтобы у меня получилось разуться и снять куртку. Меня уже порядком бесит это внимание. Кажется, будто развалюсь без него.

– Так, остановись! – начинаю грубо и сразу смягчаюсь: – Я не калека и вроде бы в своем уме. Давай я буду просить, если мне понадобится помощь.

Жду возмущений в ответ или колкого взгляда, но нет.

– Как скажешь, – с легкостью соглашается Никита, пожимает плечами и уходит.

Я опять все испортила? Что не так?

В ванной комнате, куда сбегаю, хочется быстрее избавиться от одежды. Но, понятное дело, «быстро» не выходит. Выходит куда медленнее, чем обычно, со всеми этими пуговицами и колготками! А еще дольше я пытаюсь упаковать руку в целлофан и перевязать резинкой, как объяснил Горский, чтобы не намочить гипс.

С такой бандурой, конечно, естественные потребности сразу становятся какими-то неестественными. Я постоянно цепляю что-то, все валится из рук. Никита даже стучит, спрашивая, в порядке ли я.

– Да! – резко отвечаю и почему-то уверена, что он смеется.

Купаюсь я недолго. Просто ужасно неудобно – даже намылиться толком не получается. Но здесь бесспорно лучше, чем в общаге. Поверьте, я представила.

Когда достаю из рюкзака щетку и чищу зубы левой рукой, правая почему-то по привычке дергается, приходится останавливать ее сознательным приказом. После этого левая начинает тормозить и тыкать зубной щеткой в язык. Дурдом. Бросаю ее в стаканчик – белую, новую – и улыбаюсь: а они неплохо смотрятся вместе с хозяйской черной.

Я надеваю чистую майку с широким горлом и возвращаю бандаж, думая о Волке. Как он там, бедный, без меня? Агрессивно размышляю над предложением Никиты забрать друга, но не уверена, что это хорошая идея. Пока точно уж нет. Я не уверена, что сама долго пробуду здесь. Нужно попросить Иру присмотреть за героем пару дней. Потом мне все равно придется явиться к Макарову с отчетом, вот и заеду в питомник.

Пока спускаюсь вниз на звук, вспоминаю целительницу мадам Помфри из «Гарри Поттера», которая умела сращивать кости волшебной палочкой. Не помешало бы – избавило от неловкости и многих проблем.

Будучи мыслями где-то в Гриффиндоре, нахожу Никиту на кухне – он раскладывает покупки. И оказывается, помимо обезболивающих, там еще много всего.

– Орехи, апельсины – тебе сейчас не помешает что-то полезное. А вот еще. – Он ставит пузырек каких-то модных витаминов.

– А «Костероста» не завалялось? – я шучу, но Никита не понимает.

– Чего?

– В «Гарри Поттере» лекарство было такое. За ночь сращивало кости.

– Иногда забываю, какая ты…

– Только попробуй сказать – маленькая!

– …странная, – заканчивает он, и я снова кусаю губы.

Первый день становится настоящим испытанием. Я привыкаю спать с гипсом – он путается в одеяле, звонко бьет о прикроватную тумбочку, холодит руку. Из-за этого снится, будто я бегаю по заснеженному лесу и ищу варежки. Просыпаюсь в пять утра – еще темно. Решаю поесть, потому что живот недовольно урчит: вечером кусок в горло не лез. А так как ничего, что можно употребить без шума, я не нахожу, беру банку с маринованными огурцами с полки и даже умудряюсь открыть ее с помощью ног и здоровой руки. В этой двусмысленной позе и застает меня Никита – чешет спросонья подбородок, а потом быстро сооружает бутерброды на гриле.

Он припоминает мне эту банку еще раз десять, но я все равно улыбаюсь: мы вместе завтракаем, смеемся, и это так… нормально. Даже по-домашнему как-то.

Около десяти, когда Никита возвращается с пробежки, звонит Лида. Сообщает, что на вахте курьер оставил для меня цветы с запиской.

– Какие цветы?

– Розы. Тут извиняются и желают скорейшего выздоровления. Некто… Александр.

– О, – удивляюсь, – это парень, под машину которого я попала.

Я ведь сразу сказала ему, что не имею претензий, что сама была невнимательной и неосторожной, но тот, видимо, не на шутку перепугался из-за моих кульбитов. Как он вообще нашел меня? Предлагаю Лиде забрать цветы себе.

– Поклонники? – спрашивает Горский.

И хоть бы вот капельку ревновал! Но нет же – улыбается, будто услышал смешное.

– Ага, боятся, что я их за решетку усажу, вот и пытаются соблазнить.

Нечто неумолимо меняется во взгляде Никиты, я не успеваю за переменами. Он пьет воду и молча покидает кухню, а мне становится неудобно как-то, что может подумать? И тотчас вспоминаю про девчонок, которые трутся вокруг него, про невесту, с которой не пойми что происходит, и сразу хочется еще парочку поклонников завести, только бы позлить его.

Ревную? Да нет же! Майя одолжила мне старенький планшет, и я прочитала в интернете, что после первого поцелуя – а взрослый-то у меня был первый – можно сильно привязаться к человеку. И никакая это не любовь. Я сказала любовь? Пф-ф, гормоны и только!

Кстати, о Майе. Ей, конечно, приходится все рассказать, потому что та собирается приехать вечером ко мне в общагу. А когда я ей говорю новый адрес, она будто бы и не удивляется, только просит быть осторожнее. Дурочка, что мне Горский сделает? Это, скорее, я ему шею случайно сверну.

– А можно Майя заедет? Хочет убедиться, что ты не собираешься расчленить меня в подвале, – чуть позже спрашиваю Никиту.

Стараюсь пошутить, но как-то криво выходит.

– Пожалуйста, – добавляю уже искренне. – А то она продолжит звонить.

– Окей, – соглашается Горский, и мы тут же договариваемся, что Майя заедет к шести.

Минут за десять до ее приезда Никита благополучно ретируется к Максу, чтобы не мешать нам. Майя, конечно, остается этим недовольна, ей хотелось бы Горского чуть ли не пощупать.

– Ну колись уже!

И я колюсь. Сначала нехотя, но потом чувствую облегчение – мне в самом деле нужно с кем-то поговорить, иначе мозг превратится в кисель. Обходя точные факты и некоторые особо личные переживания, рассказываю суть. Майя восторженно повторяет за мной каждую фразу: он помог сделать ремонт, он взял Волка погулять! И все в таком духе. Из ее уст то же самое звучит немного иначе и даже вселяет надежду. Я, правда, сразу осекаю себя – не за горами большие ожидания, которые всегда оказываются неоправданными.

Когда чувствую, что устала, спрашиваю Майю про салон красоты. Это моя уловка – она может болтать о нем часами. А сама думаю о том, что Никита сказал вчера вечером: за Майей присматривают его люди. И я благодарна ему. Но как же он меня бесит! Обращается со мной, как с хрустальной статуэткой. Он очень добр ко мне, но лишний раз даже не коснется! Слишком оберегает и чертовски раздражает этим!

– Ты меня не слушаешь, да? – Майя машет рукой перед глазами, а я смотрю на ее лицо с ровной кожей и радуюсь, что уже совсем не вижу следов.

– Прости, что ты там говорила?

Она не дура, ловит мой взгляд, который я бросаю за окно, высматривая Никиту. Он обещал зайти за мной в восемь, чтобы я тоже погуляла с Клео.

– Ладно, я старалась молчать и не задавать лишних вопросов, но что, черт возьми, у вас происходит? И не говори, что ничего. Я не поверю.

Я этого боялась: что Майя спросит так, как умеет, а я все расскажу.

– Его невеста сказала мне держаться подальше. Невеста! С которой он не общается вроде бы, но… Я сама не понимаю, зачем он возится со мной, – я бормочу так быстро, что едва не глотаю слова. – У нас был поцелуй. Ну, технически два. А сейчас он даже не подходит ко мне, будто я прокаженная какая-то! Это кошмар, да?

Я накрываю лицо руками. Ужас, как жалко звучит.

– Мне никогда не быть, как она, – выдаю самую потаенную мысль.

Вчера долго листала фотки Лили и поняла, что с Горским нам не по пути. Хоть я и призналась себе наконец, что хотела бы. Он невероятный.

Майя гладит меня по голове и прижимает.

– Кроха, но он и не хочет быть с такой, как она.

Я поднимаю на нее глаза. Ее слова точно озарение для меня. Но не успеваю ответить, осознать и хотя бы секунду насладиться, как открывается дверь. Входит Никита, следом за ним забегает Клео, и я слышу Макса, который кричит, чтобы ее не пускали с мокрыми лапами. Собираюсь перехватить красотку колли и поздороваться, но меня опережает Майя.

– А ты здесь что забыл?

И обращается она явно не к Никите.