Глава 24

Двумя часами позже я сидела в кресле, укутанная в два пледа, вцепившись в чашку с кипятком. Чашка приятно грела руки, а я все равно дрожала и ждала…

Ждала…

Ждала… Когда кипяток почти остыл, а терпение мое, которого никогда-то не было много, иссякло, хлопнула дверь и в приемном покое появился санор Альгер. Выглядел он как человек, которого среди ночи выдернули с постели, – взъерошенно и раздраженно.

– Опять вы? – поинтересовался он, и не пытаясь казаться дружелюбным.

– Опять я. А вы допрашивать?

– Допрашивать.

Он покосился на вторую дверь.

– Мастер сказала, что… у меня тяжелая рука, а еще ее чем-то накачали, только непонятно, магией или зельем каким-то… мастер возьмет анализы. Она работает, а я вот…

Чай был горьким.

Желудок заурчал, напоминая о булочке, которая осталась где-то там, в уютной моей комнате. Тут и думать нечего, быстро не отпустят. Санор же, устроившись в кресле мастера Варнелии, произнес:

– Рассказывайте.

Я и рассказала.

Скрывать мне было нечего.

Меня слушали внимательно. Очень внимательно. Настолько, что как-то неудобно даже стало. А дослушав, приступили к расспросам…

Отчего я проснулась?

Возможно, какие-то звуки или запахи?.. И как долго шла до туалета? Сколько провела времени внутри? Почему не вернулась сразу? На что были похожи ощущения? И как мне удалось не уснуть? Зачем я захватила швабру? Почему не подняла тревогу?

– А можно было? – я смочила горло остатками чая. Если и дальше так пойдет, то, чувствую, к рассвету язык мой распухнет, а голосовые связки ослабнут.

– Можно, – вздохнул санор и пригладил встрепанные волосы. Надо же… а на Арину нисколько не похож. Или… взгляд вот. Улыбка эта, вежливая и холодная… общее ощущение замороженности.

Или отмороженности?

– Каждый студент может отправить сигнал дежурному магу…

Ага…

Ясно… стоило предположить, а еще прочитать инструкцию, которую мне выдали и которую я благополучно убрала куда-то на полку. Что ж, буду утешать себя, что, пока этот самый дежурный маг добрался бы, наша красавица стала бы трупом.

– Но, вероятно, оно и к лучшему, – похоже, санор Альгер пришел к той же мысли. – Значит, она знала, куда идет…

– В каком смысле? То есть направлялась она точно на крышу, но видела ли крышу перед собой? – я наморщила лоб, вспоминая детали. – Она была уверена, что идет к Айзеку, что он ждет ее и готов жениться…

Потом мы молчали оба.

Я думала о крыше и падении, наверняка смертельном, и об уроде, который затеял эту игру.

Какой в ней смысл?

Отомстить девицам? Или Айзеку? Или… в любом случае подло… хочешь убить – убивай, нож там возьми, удавку, чтобы у жертвы хоть минимальный шанс имелся… яд на худой конец, а вот так… затуманить разум…

Мастер Варнелия вышла, когда кромешный сумрак слегка утратил кромешность. Небо посветлело, ветер стих, и в целом утро началось неплохо.

Точнее, начаться оно могло бы куда хуже.

– Она пришла в сознание, но… сознание это очень спутанно. Я погрузила девочку в лечебный сон…

– Мастер…

– Санор, – мастер Варнелия взмахнула рукой, – вы от нее ничего не добьетесь. Она воспринимает себя семилетним ребенком. И нет, это не притворство… и нет, это не последствия удара. Легкая гематома, и только… так вот, в ее крови находится крайне любопытная смесь веществ. Полагаю, она вам знакома, за исключением одного ингредиента…

Выразительный взгляд в мою сторону мастер проигнорировала, то ли устала слишком, то ли, что куда вернее, полагала, будто я имею право знать.

– Капля крови и немного магии…

– Чьей крови? – санор подобрался, что кошка перед прыжком.

– Полагаю, Айзека… и это очень, очень интересно… – она отерла лицо сухим полотенцем. – Дальше, полагаю, ей просто шепнули, что делать, а измененное сознание само выстроило фантазию, опираясь на приказ… это нехорошо.

Ага, кто бы думал иначе…

Выспаться мне не дали.

Я только-только добралась до кровати, в которой твердо вознамерилась провести законный выходной, как в дверь постучали.

Вежливо так.

Косяк выдержал. Дверь, пусть и хлипкою казалась, тоже…

– Войдите, – мрачно сказала я, засовывая в рот остатки злосчастной булки. – Но я вам не рада.

– Переживу, – Айзек дернул шеей.

И уставился на меня. Вот грозно так… и сам весь раздраженный, разве что дым из ушей не валит.

– Надо чего? – я облизала пальцы.

– Это ты?

– Это я, – в очередной раз согласилась я. А что, я не виновата, что кто-то вопросы задавать не научился.

Глаз Айзека дернулся. А рот приоткрылся. Из горла вырвался сдавленный хрип. И ощущение неправильности появилось вновь.

Он шагнул ко мне.

Руки протянул, но вряд ли затем, чтобы обнять меня в порыве благодарности. В этом я убедилась, когда руки эти сомкнулись у меня на горле…

А швабру на крыше оставлять не следовало.

Швабра – вещь в хозяйстве полезная…

Странно, но я не боялась. И… неприятно, но и только. Я смотрела в искаженное красное лицо Айзека, думая о том, что теоретически он уже должен был мне шею свернуть, а не получается… защита, наверное, работает, и хорошо бы ей еще поработать… А глаза-то кровью налились.

И дышит он хрипло.

И в горле что-то клокочет… и главное, пульс сумасшедший, этак и до удара недолго. А случись удар, потом проблем не оберешься. Я вздохнула и, сколько было сил, пнула его по ноге.

Как ни странно, пинок этот, вряд ли и вправду такой сильный, возымел эффект.

Айзек замер.

Глаза его закатились.

И он мешком рухнул на пол, причем ладно бы сам, но ведь со мною же! Благо не придавил, из-под этакой туши я бы долго выбиралась. А так… подумаешь, пальцы судорогой свело. Это же не проблема… или проблема?

Я пальцы-то разогнула.

А потом, добравшись до его шеи – этакую, если и захочешь, не сдавишь, – попыталась нащупать пульс. Тот имелся, и… неровный такой.

Вот как быть?

Звать на помощь? Или посидеть тихонько, надеясь, что приступ нынешний сам пройдет? Дыхание ровное. Синевы вокруг губ нет. Да и ритм сердечный начинает выравниваться, и вообще, грех не присмотреться… Если что, сам виноват.

Пришел.

Душил.

Отелло недоделанный… Я повернула его голову набок и, не без труда разжав зубы, сунула между ними свернутое жгутом полотенце. А что, я с магическими болезнями дела не имела, мало ли, может, у него что-то вроде эпилепсии или еще что неврологическое. Главное, чтоб слюной не захлебнулся и язык себе не отгрыз.

Я устроилась рядом – неизвестно, сколько он еще в отключке пробудет, – и, положив руки на грудь, закрыла глаза. Я не собиралась делать ничего, чего бы не делала раньше.

Только посмотреть.

Сердце… здоровое такое сердце, хорошее. Тренированное. Да и сама система отлична… аорты, вены, капилляры… никаких тебе холестериновых бляшек или истончившихся стенок. Просто образец, хоть слепок делай, чтобы студентам демонстрировать.

Легкие чистые, развиты хорошо. Гроздья альвеол на дереве бронхов… чудесная картина, немного сюрреалистичная… желудочно-кишечный тракт… ага, небольшие язвочки… ничего страшного, зарастет… печень слегка увеличена, но тоже не настолько, чтобы бить тревогу.

Почки…

Да и в целом организм его работал как часы. И значит, не в нем дело… оставалась еще нервная система, но мне было до икоты страшно касаться ее. Я лишь смотрела на нити нервной ткани, пронизывавшие организм. При желании я могла увеличить любой участок. Я воочию видела узкие тела нервных клеток, ощетинившиеся жгутами дендритов, и отростки их, переплетенные друг с другом. Тяжи аксонов, устремившиеся сквозь плотную ткань… Да что там, я видела мембраны, живой меняющийся узор их, и белковые рецепторы, и пузыри нейромедиаторов. Только тронь, и запустится реакция.

Я видела, как рождается сигнал.

Как летит он по мембране и дальше этакой точкой света… и света этого много, он устремляется к позвоночному столбу и оттуда выше, к мозгу, и если спинной походил на оживленную автомагистраль, заполненную огнями, то головной являлся многомерной структурой, слишком сложной, чтобы хватило для существования его трехмерного пространства.

Теплый свет неокортекса. И желтоватый, приглушенный – мозжечка. Яркое сияние продолговатого мозга, в котором белыми бляхами выделяются центры системного контроля. Я любовалась этим зрелищем и в то же время не могла отделаться от ощущения, что здесь что-то было неладно…

Что?

Вот гипофиз, не то горошина, не то вовсе червяк, спрятанный в нервной ткани, и шишковидная железа – древнейшая структура гипоталамуса, и еще одна… Погоди, что это? Скопление нервных клеток в перемычке между полушариями.

Его не должно быть.

Или… нет, я прекрасно помню, что никаких образований быть не должно. Но оно имелось… Опухоль? Нет, не похоже… железистая ткань и вполне оформленная… недооформленная… плотная структура с высокой концентрацией нейронов и чем-то, что воспринималось на интуитивном уровне как дыры. Вот она, та неправильность.

Если взять и…

Стоп.

Нельзя ничего исправлять. Я слишком мало знаю и этим самым исправлением вполне способна убить. Мое дело – смотреть… а там у мастера спрошу. Она мне ничего про эту железу, как и про нервный узел, не рассказывала, если это вообще железа… слишком мала, но… не в размере дело.

Пульсация.

Именно.

Все части мозга мигали: какие-то – часто и ярко, какие-то – едва заметно, а в неокортексе вообще цветомузыка играла, а эта железа… она то наливалась светом, то сбрасывала его в тот самый нервный узел, вызывая потемнение его.

Недолговременное, но все-таки…

Все-таки странно.

Очень странно.

Я моргнула и потянулась, желая рассмотреть эту странность поближе, но кора больших полушарий вдруг полыхнула ярким алым цветом, а меня отбросило. Проклятье, надо было руки ему связать, а то ж снова душить полезет…

Не полез.

Айзек сидел и мелко дрожал. Он обнял собственные колени и смотрел в одну точку. Он раскачивался влево-вправо и улыбался.

Безумной такой улыбкой.

Мне поплохело… я ничего не делала! Я, мать его, только посмотрела, но что, если и этого оказалось достаточно? Что, если хватило даже не прикосновения, но одного лишь моего желания исправить, и…

– Я не хочу, – жалобно сказал Айзек. Голосок у него оказался тонким, детским. – Я не хочу туда идти…

– Не хочешь – не надо, – я осторожно опустилась на пол.

– Все должны… залог крови… он ждет, когда кто-то ошибется… я ошибусь… и тогда он получит свободу.

– Кто?

– Это тайна.

Дальше… звать на помощь?

Или…

Поговорить?

– Холодно? – я стянула с кровати плед, который набросила ему на плечи. А ведь кожа и вправду холодная и влажноватая, и на лбу испарина.

Побледнел.

Посерел даже. А сердце работает четко, ровно… спазм периферийных сосудов? Ничего хорошего, хотя и не смертельно.

– Все скоро пройдет, – я неловко погладила Айзека по плечу.

Никогда не умела ладить с больными.

Животные – другое дело. Животные беззащитны, они зависят от хозяев, а хозяева эти зачастую, вместо того чтобы помочь, начинают охать, ахать и руки заламывать. Они приходят и вываливают на меня какие-то собственные нелепые проблемы, чем бесят несказанно…

– Надо потерпеть.

Обнять его получилось не сразу, но при прикосновении Айзек затих. Закрыл глаза и попросил:

– Не прогоняй меня.

– Не буду…

Милейшая старушка Агнесса Витольдовна очень любила котов и каждый год заводила нового. Она ухаживала как могла, вот только в полоумной голове ее не укладывалось, что не стоит давать котам молочко и жирные сливки, а еще – поить водкой, которая помогает от поноса, и уж тем более пичкать лекарствами из собственной аптечки.

Она приходила, приносила несчастное животное и причитала визгливо, что соседи вновь отравили ее любимца… и все разговоры, что соседи эти ни при чем, что сама она… Ай, с животными определенно проще.

– Я хороший.

– Конечно, хороший, – если смотреть на Айзека, скажем, как на… пса, почему бы и нет? Этакий здоровый… нет, не лабрадор, масть похожа, но характер иной, более сдержанный… и не хаски, хотя голубоглаз… акина-иту? Независимый, самовлюбленный засранец.

Точно.

И они болеют.

Надо погладить, успокоить. Животные не любят смены обстановки, и сейчас Айзек мало чем отличается от них. Я с трудом удержалась, чтобы не потрепать его по холке.

Собаки меня любили.

И кошки.

Мне говорили, что у меня рука легкая. И даже кавказец Матвей, с которого и хозяева лишний раз старались не снимать намордник, мне улыбался…

– Расскажи, что случилось? – попросила я.

Не совсем честно, но, с другой стороны, в нынешней игре я имею полное право не быть честной.

– Больно, – он протянул ладонь.

Белая кожа.

Красные капли… проклятье, это уже ненормально, совершенно ненормально, когда сквозь кожу кровь сочится.

– Подуешь?

– Подую, – я осторожно взяла руку. – У котика боли, у собачки боли, у Айзека не боли…

И подула.

А кровь взяла и исчезла.

– Ты хорошая… я не буду с тобой встречаться… если встречаться, то тебя убьют. Дядя сказал, что я должен… я не хотел, мне в больницу надо, а они сказали, что надо, что претендент на трон не имеет права показывать слабость, и слухи пойдут, что я ненормальный. А я нормальный, просто трав-ми-ро-ван-ный… – это слово Айзек произнес по слогам, старательно проговаривая каждый. – Я не хочу… они обещали, что будут присматривать за ней… что так надо…

– А ты?

– Я поверил… она хорошая девочка… милая и меня любит… наверное, – он, кажется, постепенно начал приходить в себя. Во всяком случае, дрожь поутихла, а речь стала более связной. – Я не уверен… я думал, меня любят, а им нужен титул… возможности… но это честная сделка. Честная ведь?

– Честная.

Интересно, когда он сообразит, что мне наболтал, снова попытается шею свернуть или мы перейдем-таки к конструктивному диалогу? В последнее верилось слабо, но упустить момент я не имела права. И без того знаю слишком много.

– Вот и я так думал… я предупреждал их, что… опасно… когда первая… – он запнулся и вновь задышал быстро и поверхностно, как после долгого бега.

– Спокойно, – я сжала его ладонь. – Сделай глубокий вдох… а теперь выдох. И снова вдох…

Хорошо, что я не давала никаких клятв, поскольку сейчас самым лучшим для пациента было бы передать оного в теплые руки местной медицины. А вместо этого я заставляла его дышать.

И говорить.

– А сегодня мне сказали, что она хотела прыгнуть… и ты…

– Я не хотела, – на всякий случай уточнила я. И спросила: – Что случилось в прежнем твоем университете?

– Ирхат – академия.

Да плевать.

– В академии, – я погладила ладонь.

Широкая.

Массивная… а вот у Малкольма руки совершенно девичьи, с тонкими запястьями и узкими ладонями. Пальцы длинные, музыкальные, не то что эти обрубки, на которых кольца смотрятся нелепо. И зачем столько? Одно обручальное, а остальные… амулеты?

Скорее всего.

Тогда почему за ним никто не явился? Не способны определить местонахождение? Сомневаюсь…

– Она меня позвала…

– Кто?

– Мариша… мы с ней неплохо провели время… она приходила… к наставнику… я не стал бы, я ведь понимаю, что не со всеми можно, но она… она сама стала искать встреч.

– А ты не отказался.

Айзек запустил пятерню в волосы. Больше он не выглядел жалким, как и на собаку не походил. Жаль. Собак я явно люблю сильнее, чем людей.

– Просто роман… Энергия накапливается, сбросить нужно. Там на это смотрят сквозь пальцы… Рядом с Ирхатом часто селятся девушки, которым нужен покровитель, договор подписывают на полгода-год, иногда дольше… Им неплохо платят…

Ага, этакая полулегальная проституция, которую проституцией не назовут, потому как в красивом мире магии подобного явления быть не должно.

Ладно, мораль не мне читать.

– У меня была одна… мы с ней даже приятелями стали, а потом Мариша… сняли квартиру… полтора года… она стала заговаривать о свадьбе.

А мальчик оказался не готов к столь радикальному шагу.

– У меня есть невеста, – сказал он. А я согласилась:

– Мы уже познакомились.

– Она хорошая.

– И красивая.

– Красивая, – не стал спорить Айзек. – И хорошая… очень… надо, чтобы она ушла… Если я разорву помолвку, ей жизни не дадут. А если не разорву, то она умрет.

Роковой ты наш красавец… и заботливый такой, прям с души воротит от этой заботы.

– Я ее просил, а она не хочет… она глаза закрывает… на все…

– Ты поэтому в загул пустился?

Айзек энергично закивал. Вот только бы эту энергию да в мирных целях…

– Я не хотел ее обидеть…

– А раньше не обижал?

– Раньше она не была против. Она меня не любит.

– А ты ее?

Куда-то не в ту сторону свернула наша беседа, в конце концов, в отношениях с прекрасной принцессой пусть сами разбираются. Мне же просто-напросто надо выяснить, что с самим Айзеком произошло.

– И я ее… она хорошая, но… хорошая…

Заело.

Я помахала ладонью перед его глазами. Удивительно, реакции нет. Айзек сосредоточен на собственных мыслях, а потому вряд ли отдает себе отчет в происходящем. И в том, с кем говорит, о чем говорит… Плохо это или хорошо?

Для меня – неплохо. В нормальном состоянии вряд ли он бы стал откровенничать, а так…

– Хорошая, конечно, хорошая… А Мариша этого не понимала, верно?

Он опять кивнул и повернулся неловко, едва не боднув меня лбом.

– Она хотела, чтобы вы поженились. А ты не хотел?

– Она тоже хорошая, но… у нас бы ничего не получилось.

– Почему?

– Сложно… – он потер кулаком висок. – Я должен любить ее. Говорить, что люблю. Каждый день. Каждый час. Если не говорю, она злится… Подарки дарить я не против. Мне нравится подарки дарить. Но когда сам. А тут постоянно упреки и слезы: плохо… мало… с отцом не знакомлю… Я и не собирался. Отец знаком с Ариной. Остальных он не одобряет.

Ага, только этого неодобрения оказалось недостаточно, чтобы взять и оградить женское общество от дурного влияния слегка неадекватного отпрыска.

Хотя… в чем-то я его понимала.

Вадик раньше встречался с Настеной, которая его ухода ко мне так и не простила, причем не Вадику, а мне, коварной разлучнице. Хотя на тот момент, когда он впервые решил подкатить, они уже полгода как жили каждый своей жизнью.

Но это разве повод?

Возлюбленные желали воссоединиться… и плевать, что желание было у одной Настены, а Вадик если и вспоминал о ней, то лишь затем, чтобы пожаловаться, какая же она стерва… и главное, жалобы-то знакомые.

Признания в любви.

Цветы.

Рестораны. Знакомство с родителями… колечко на пальчик… от колечка он и сбежал.

– …Я ей объяснял. А она не хотела понять, говорила, что мы созданы друг для друга. И что я просто не хочу немного постараться, что наши дети… Какие дети? Я не хочу детей!

Айзек вскочил: эк его допекло-то.

– Не хочешь – не надо, – я дернула его за руку. – Садись. Сидеть удобно? Или, может, ляжешь?

– Малкольм сказал, что ты та еще сучка…

Ага, буду знать.

Спасибо за информацию.

– Ты ему плохо сделала… и мне сделаешь?

– Будешь лезть со всякой дурью, сделаю…

– Тогда не буду. И правильно… он очень злился. А дядя велел молчать. И пригрозил, что отправит Малкольма на север…

– А что на севере?

Память выдала что-то такое про приграничные поселения и остров Бедных, который явно получил название не по причине общего благосостояния населения.

– На севере холодно… и прорывы часто. Там маги нужны… и женщин нет. Только песцы водятся…

– Песцом женщину не заменить.

С другой стороны, песец, он, если посмотреть, почти коза, только без копыт и с зубами… Я помотала головой. Надо к делу подбираться, а то как знать, сколько еще это состояние, в котором Айзек так разговорчив, продлится.

– Итак, вы с ней расстались.

– С кем?

И ресничками хлопает, ангел невинный…

– С Маришей.

– Да… она не хотела… плакала… много плакала… сказала, что ждет от меня ребенка.

А это все осложняет.

Дети всегда и все осложняют, особенно нелюбимые. И нежеланные. И даже с желанными, если верить моей бабушке, случаются неприятности.

– Я не знал, что делать…

– Предохраняться.

– Я предохранялся! – возмутился Айзек. А эмоции яркие, и глаза проясняются, и значит, осталось не так и долго. – Она что-то сделала… она сказала, что подаст в суд… был бы скандал…

А королевскому семейству скандалы ни к чему.

– Я пообещал, что не брошу ее и ребенка, что позабочусь… У меня есть свои капиталы…

Кто бы сомневался.

– И я сумел бы… отцом был бы не лучшим, но сделал бы что мог. Предложил ей оставить Ирхат. Слишком большие нагрузки… и наставнику потребовал рассказать, а она опять плакала…

Да уж…

Надо будет познакомиться с этой красавицей. Думаю, Арина покажет, хотя бы издали, а то как-то все здесь на сопливую мелодраму походит, в которую я вляпалась, как муха в клубничное желе.

– Просила не вмешиваться… сказала, что сама со всем справится, что сумеет… что ей нужна лишь моя любовь…

Ага, и имя, и кредитка.

Нет, я верю, что чистая, бескорыстная любовь существует, благо перед глазами пример имелся. Но уж лучше честный расчет.

– И если я не люблю, то она примет это…

И будет смиренно ждать, пока не родится ребенок, который даст ей шанс претендовать на имя и финансы… Возможно, конечно, я ошибаюсь, но смердело от этой истории… нехорошо.

– Она убежала, а потом ее подруга пришла, сказала, что Мариша не явилась домой, что она записку оставила, мол, так жить не может… без меня не может.

Ага… шантаж, он разным бывает, но сама попытка его бесит. Во всяком случае, меня…

– И как ты понял, где ее искать?

– Подруга сказала, – Айзек закрыл глаза и уперся затылком в стену. – Мариша упоминала…

Удобненько.

Нет, и вправду удобненько… и записку, и заодно указания, где искать, еще бы карту приложила. Я поймала себя на мысли, что эта девица заочно мне не нравится. Странно, а по идее я должна бы сочувствие к ней испытывать. Все-таки жертва… или нет?

Хрен их разберет.

– Она ждала… я не знаю, что произошло… я шагнул, а потом провал. Очнулся уже связанным… трава, помню, мокрая была… а Мариша гладила по щекам и говорила, что мы обязательно будем вместе. Навсегда… что мы созданы друг для друга и что я просто не понимаю этого. У нас родится сын… и я буду любить его… любить ее… А я пошевелиться не мог. Заорать и то… обряд… старый обряд… единения.

Он сказал и замолчал.

И молчал долго-долго. А потом совсем другим голосом поинтересовался:

– Чем ты меня накачала?

Ага, стало быть, в себя пришел. Стоит порадоваться, только как-то не получалось.

– Ничем… тебя просто накрыло. И полагаю, еще раньше… С девчонкой, если волнуешься, все должно быть в порядке… ну как, мастер уверена, что та в конце концов придет в сознание. В себя то бишь… – я поднялась и вытерла ладони о юбку. – А вот с тобой все, полагаю, куда сложнее.

Он смотрел на меня снизу вверх. И выражение лица такое… будто не мог решить, шею мне свернуть или посвятить в страшную тайну, благо я туда уже влезла обеими ногами.

– Договаривай уже, – велела я. – Что за единение… и вообще, как ее после этаких фокусов вообще не посадили… да ладно, не надо меня взглядом буравить. Во-первых, я не болтлива и трепаться не стану, во-вторых, вполне могу в библиотеке посмотреть. Это будет дольше и…

Айзек вздохнул.

И почесал себя за ухом.