Глава 23

В общаге я все же решила остаться. Здесь меня всего-навсего игнорируют, что не смертельно и порой удобно даже, а вот в логове особ особо благородных так просто не будет. Припомнят мне и ту блаженную троицу, и лавандовую дурочку, ныне обреченную отрабатывать свои прегрешения в благотворительном крыле Королевской клиники. Как по мне, наказание весьма сомнительное, наши только на втором курсе на практику в клинику пойдут, но, сдается, этот нюанс никого не заинтересует. Бедняжку уже жалеют, а я… нет, лучше уж я со сквозняками воевать буду, чем с людьми.

Сквозняки в этом плане предсказуемей.

А вот люди… из головы не шел Марек.

Искать?

Допрашивать?

Вцепиться в рубашку с криком, почто ты меня обманул, гад этакий? Глупо, и не обязан он отчитываться, но…

А ведь Айзека он действительно ненавидит. Не знаю, с причиной ли, без причины, но ненависть всегда была неплохим мотивом. И может ли статься, что именно Марек дошел до убийства? Нет, как-то не хочется верить, но… в ту ночь, когда я уснула, Марек был рядом… был ли?

Его проверяли.

Не могли не проверить, и вообще, нет у меня таланта детективного, как ни крути, и слишком мало я знаю о мире и людях, чтобы лезть в это дело.

Но с Айзеком побеседовать стоило.

С этой мыслью я забралась в постель, прихватив с собой книгу, на сей раз не учебник, а воспоминания некоего господина, предпочитавшего именовать себя «покорным слугой», о временах далеких и маге жизни. Воспоминания эти были писаны на редкость витиевато, занудно и то и дело прерывались крайне пространными сентенциями на тему человеческой глупости, жадности, неблагодарности и прочих пороков. Возникла даже мыслишка, что не сам ли писавший и был магом, которого поддостало вкалывать на ниве общественного благополучия, но потом я ее отбросила: мага автор тоже не одобрял.

Конечно, лечил-то он не тех, кто и вправду достоин, а всех подряд, скотина этакая…

Я уснула.

Не помню как, но очнулась уже ночью, во всяком случае, за окном стояла темень непроглядная. Да уж… благости во мне не прибыло, трепета тоже, но зверски захотелось есть и в туалет, причем в туалет сильнее. С голодом я управляться умела, в жизни не раз и не два приходилось без ужина оставаться, а порой и без завтрака с обедом, а вот мочевой пузырь в отличие от желудка подобных вольностей не одобрял категорически. И, вздохнув, я сползла с постели.

Теплой, между прочим.

А в комнате холод стоял зверский. Пол ледяной, стены влажноватые, будто слезами покрыты. Потребовать от коменданта, чтобы окно заменили? Или дело не в окне, а в общем, так сказать, состоянии общаги? Тапочки мои – к слову, тоже слегка влажные – отыскались под кроватью.

Я приоткрыла дверь и выглянула в коридор.

Тишина.

Темнота.

Вялый свет камней, которые активировали один через дюжину, позволял различить смутные очертания коридора и дверей. А время-то далеко за полночь… ничего себе убаюкала книженция. Надо будет завтра в библиотеку отнести, все равно ничего полезного в ней не найду.

Морали я и сама читать умею.

До туалета, расположенного в противоположном – кто бы сомневался в моем везении – конце коридора, я добралась без проблем и здесь уже, активировав кристалл, вздохнула с немалым облегчением. Все-таки ночные прогулки – не мое…

И чувство вот такое, погановатое.

Не чувство – предчувствие.

Я быстренько отыскала более-менее чистую кабинку и присела.

В комнате где-то булочки Малкольма оставались, а утром овсяночки сварят… овсяночка – самое оно… и киселек. Было время, когда я кисель не жаловала, а потом научилась готовить и оценила.

Лучше о киселе думать, глядя на хрипящий кран, из которого лилась тонкая струйка воды, чем о том, что рядом вот-вот произойдет нехорошее.

Что?

Не знаю, но очень нехорошее. Моя интуиция не просто шептала – орала дурным голосом. Причем непонятно было, что требовалось от меня, то ли на помощь позвать, то ли лично подвиг совершить. Если и подвиг, то какой?

Я выглянула в коридор.

Тихо.

Разумные люди спят и седьмой сон видят, а я тут… и на улицу? Нет, не на улицу… там и дождь, и ветер, причем такой, что деревья к земле гнутся… Самая та погодка для злодеяний.

Нет, пусть будет что будет, а на улицу я точно носа не высуну, даже во благо мира…

Я некоторое время постояла, прислушиваясь к окружающей тишине. И, кажется, где-то недалеко раздался скрип… точно, скрип.

И вздох.

И тень мелькнула. Мелькнула и исчезла… проклятье, надеюсь, браслетик нынешний не бракованный, ибо чувствует задница, приключение будет еще то. Я огляделась и, вспомнив, что близ туалета виднелась кладовая со всякой всячиной, решительно распахнула дверь.

Подвиг подвигом, но со шваброй в руках всяко надежней.

– Эй… – голос мой утонул в тишине, которая вдруг стала вязкой, тяжелой.

Зверски захотелось спать.

Веки налились свинцом, интуиция и та, слабо вякнув, что это все неспроста, заткнулась, не иначе уснула. А я лишь крепче вцепилась в швабру.

Спать нельзя.

Не знаю, что тут творится, но если оно, чем бы оно ни было, хочет, чтобы я заснула, то хрен ему… спящие беззащитны, а у меня швабра имеется. Я потрясла головой, и, удивительное дело, сон отступил. Нет, что-то такое нашептывало, что не дело это, ночью по коридорам разгуливать, что в комнатушке моей кровать меня ждет, остывает… что дождь за окном колыбельную поет и надо бы прислушаться к дождю… но теперь мне было куда как легче справиться с шепотком.

А на помощь… кого и как?

Орать?

Подозреваю, если не все, то почти все спят глубоким сном. Ори – не доорешься… а если доорешься, что сказать? Может, это местное заклинание работает, студентам отдых дарит. Буду выглядеть дура дурой… нет, этот факт не особо волнует, но…

Я двинулась к лестнице.

Держалась стены и шла медленно, то и дело останавливаясь. И снова скрип… и, кажется, белесая тень мелькнула впереди.

Не тень, фигура… я покрепче сжала швабру. Так, драться мне приходилось, да и дядя Леня кое-чему научил. Вот только он раз за разом повторял одно: «Драка серьезная – не бабьего ума дела… пихнула и беги, быстро беги, Маргоша… в ногах твое спасение».

Спасение дрожало, и вообще как-то поганенько было внутри…

– Эй, – звук моего голоса нарушил тишину. – Стой…

Она поднималась по лестнице.

Теперь видно было, что это девушка, отчего мне изрядно полегчало: с девицей справиться всяко легче.

– Эй, что ты делаешь?

Она ступала медленно. И как-то… странно? Точно танцуя на цыпочках. Кто в нормальной жизни ходит на цыпочках? А эта… рубашонка коротенькая, едва задницу прикрывает, зато рукава широки. Девчонка эта руки расставила, будто не на лестнице стояла, а на канате, рукава вот и колыхались этакими кружевными крылами.

Ножку поднять.

Носочек вытянуть. Замереть в нелепой этой позе недобалерины. И опустить на камень… а камень-то холодный, я сквозь тапочки холод ощущаю, эта же боса… и определенно не в себе.

И что делать?

Лунатизм лечить? Знать бы, как еще лечится… или… я кивнула: что бы ни собиралась эта красавица сделать, остановить ее я всегда успею, а посмотреть не мешает. Ей-то все равно, она меня в упор не видит. Чтобы убедиться, я подошла вплотную и ткнула пальцем в плечо.

– Он меня ждет, – сказала лунатичка, повернувшись ко мне, и такой счастливой улыбкой одарила, что у меня мурашки по коже побежали.

По ней определенно местная психушка плачет.

– Раз ждет, – сказала я, отступая на шаг, – иди.

– Иду… мы поженимся и будем счастливы… будем жить долго-долго…

– Ага, пока не умрете, – буркнула я, хотя не была услышана.

Девочка – а она оказалась совсем юной, ребенком почти, – кивнула и, танцуя, напевая что-то под нос, двинулась дальше.

Выше.

Пролет.

И еще один. И та же вязкая неестественная тишина, и остановка, и бледная ручка, которая застыла в воздухе, а девушка вдруг остановилась, будто в кукле завод закончился. Я коснулась хрупких, каких-то полупрозрачных пальчиков, перехватила запястье, проверяя пульс.

Есть.

И бешеный. За сотню точно…

– Надо идти, – она вдруг встрепенулась.

Глаза.

Зрачок расплылся, почти вытеснив радужку. Она вряд ли что-то видит.

И понимает.

– Надо – иди, – я с некоторой опаской выпустила руку. Ничего, молодая и сердце крепким быть должно, выдержит. А если вдруг… буду спасать и надеяться, что дар мой – не чужая фантазия.

– Он ждет.

– Кто? – если эта лунатичка худо-бедно способна говорить, то стоит ее порасспрашивать.

– Айзек.

– Ты его любишь?

Выше.

И еще раз выше… и кажется, до самой крыши… ага, а вот и железная лесенка, и дверь, которой, если я что-то понимаю, полагалось быть запертой, но она открывается от легкого толчка. На крыше гуляет ветер, и мне, одетой не по погоде, становится холодно, что уж говорить об этой красавице, у которой весь наряд – кружевная ночнушка и трусики. Но она с легкостью выпархивает на мокрую крышу и, раскрыв объятья ветру, смеется.

– Ты здесь?

Удар ветра едва не опрокидывает меня. Он, поганец, норовит развернуть, столкнуть меня в проем двери, ведь здесь, наверху, я лишняя. Безумие – вещь глубоко индивидуальная, свидетелей не терпит, а уж тех, кто вмешаться норовит, и подавно. Пока я боролась с ветром, девица добралась до края крыши.

Э, нет, так не пойдет.

– Кыш, – рявкнула я, и ветер притих.

Испугался?

Нет, не стоит очеловечивать стихию… и безумие это, полагаю, наведенное.

– Эй, ты, – я окликнула девчонку, которая, встав на край парапета, что-то сосредоточенно разглядывала внизу. – Слезь оттуда немедленно!

– Он меня ждет!

– Неправда.

– Он меня любит! – она протянула руки кому-то, кого я не видела. – Только меня…

– А еще меня…

Я успела добраться.

Я сумела.

Я не знаю как, но сумела… крыша мокрая, скользкая, а у меня тапочка слетела, но на тапочку плевать, и на дождь, который хлестал наотмашь плетью… и, кажется, вода была горькой, а мыслей в голове слишком много и все какие-то дурацкие.

Но я сумела.

Я схватила ее за мокрый рукав и сдернула с треклятого парапета, и мы обе плюхнулись в лужу, а девица завизжала, яростно, обиженно. Она оказалась вдруг сильной, слишком сильной для хрупкого такого тельца. И я честно пыталась ее удержать, только…

Скользкая.

И гибкая.

И с острыми коготками, что впились в мое лицо, и с ненавистью, выплеснувшейся вдруг на меня, и, пожалуй, именно она заставила на мгновенье ослабить хватку. И этого оказалось достаточно, чтобы девица вырвалась. В моих руках остались лишь пряди волос, а она взлетела на парапет…

И я вновь успела.

За волосы.

Без жалости, и… потом пожалею, когда очнется.

Я скинула ее, понимая, что не удержу, и, когда она, устав бороться, просто решила меня обойти, подняла швабру.

Нехорошо бить людей по голове, но от сотрясения ее вылечат.

Надеюсь. Звук получился звонкий, деревянный, а девица, покачнувшись, осела на крышу.

Твою ж…

В следующий раз не буду читать на ночь подозрительных книг. И в туалет схожу заранее.

Я стерла рукавом воду с лица и, наклонившись, проверила пульс. Живая… пока живая… надеюсь, местные приведут ее в сознание. Если там есть во что приводить.

Я села на красавицу, которая изрядно подрастеряла красоты. Руки дрожали. Ноги тряслись. И как эту несчастную с крыши стащить, я не представляла.

Как-нибудь…