Глава 41

– Ты собираешься идти в этом? – брюнет нахмурился.

Выразительно так нахмурился, всем своим видом выражая высочайшее неодобрение.

– А что?

Платье было вполне приличным. Форменным, между прочим. Пусть к старушенции я теплых чувств не испытывала, но дразнить гусей, сиречь бывших родственничков, не собиралась.

– Траур…

Рай заткнулся, полагаю, благодаря локтю Малкольма, который весьма своевременно прояснил позицию. Траур? Не по ней. Пусть радуются, что я в розовом с оборочками не явилась… хотя… полагаю, Амелия бы поняла.

– Сначала похороны, – я закинула на плечо рюкзак, который был куда вместительней сумки. – Потом по магазинам.

Что? Должна же я хоть какой-то профит от этого мероприятия поиметь.

Рай поджал губы и отвернулся.

Малкольм протянул руку, но рюкзак я не отдала. Во-первых, свои вещи я привыкла держать при себе, во-вторых, как-то нелепо смотрелся бы изрядно поношенный джинсовый рюкзачок вкупе со строгим черным костюмом.

Черное авто.

Водитель.

Запах кожи, кофе и дорогого одеколона. Рай, отвернувшийся к окну. Ему черный цвет к лицу. Добавляет образу скорби… Малкольм задумчив и вертит в пальцах монетку.

– Как мозги? – молчание мне быстро наскучило, тем более подозреваю, что меня ждет весьма молчаливый день.

Или не один.

– Что? – Рай соизволил повернуться ко мне.

– Мозги, говорю, – я постучала по выпуклому его лбу. – На место встали? А то мало ли… нет, не подумай, что я из пустого любопытства…

Малкольм отвернулся, скрывая улыбку.

– …но ты вроде бы как меня охраняешь, а ненормальный охранник – это несколько чересчур. Согласись.

– Ты много говоришь.

– Руку дай, – попросила я. Все-таки единственное, что у меня получалось более-менее стабильно, – это диагностика.

Только брюнетик проверяться не пожелал. И руки на всякий случай убрал в подмышки. Сгорбился. Насупился, сделавшись похожим на мрачного ворона.

Ага… черного, который вьется… самая она некромантская птица.

– Ну и дурак, – настаивать я не собиралась.

Потом как-нибудь… при случае.

А Малкольм мою руку сжал, осторожно так…

Интересно, а у него невеста имеется? Не то чтобы я всерьез планирую ее место занять… просто симпатия… дружеская, но… это как-то, не знаю, неприятно, что ли?

Меж тем автомобиль добрался до города.

Жила старушка на окраине, за что соседи должны были быть ей благодарны. А что, особнячок выстроила этакий мрачно-готический. И зелень лужайки, которая проглядывала сквозь драное покрывало снега, пейзаж нисколько не оживляла.

– Охренеть, – только и выдавила я, когда выползла из машины. Малкольм таки руку подал, но хоть на рюкзак больше не покушался.

И его, по ходу, местечко впечатлило.

Дерева огромные, облепленные инеем, что солью. Слепились ветвями, создавая колючий узор. Дорожка блестит, как слюдяная…

Ага, я покрепче в руку вцепилась. Похоже, здесь так гостям рады, что отдельный травмпункт для них открыли. Нет, могли бы хоть песочком для приличия посыпать.

Дом темный.

Стены из громадных валунов воздвигнуты. И в небо самое вползают, в рыхлые тучи. Окна в доме что бойницы, да и те решетками забраны, хотя сомневаюсь, что в них способен протиснуться кто-то крупнее кошки.

Гербовый щит занавешен черным покрывалом.

Дверь открыл седой господин столь благообразного облика, что я прямо сразу и осознала – дворецкий. Он поклонился и посторонился, пропуская в темный холл.

А тут народу…

Все в строгих платьях, ну хоть не черного колеру, хотя и без того сборище старушек донельзя походило на воронью стаю… Меня окинули взглядом.

Оценили.

И еще раз оценили.

Взвесили на весах полезности и приличия, вместе с охраной, которую, надо полагать, опознали порыльно…

– Маргарита, – Амелия вышла из толпы и обняла меня, вскользь коснувшись холодными губами щеки. – Я бесконечно рада, что ты приняла мое приглашение.

Ее ли?

И взгляд-то такой радостный, что прямо сейчас тянет найти кладовочку понадежней и запереться.

– Ага. Я тоже… того… рада, – я выбралась из цепких объятий мачехи и сообразно моменту сказала: – Очень вам сочувствую.

– И тебе, деточка…

Благо за щечку меня щипать не стали, равно как и уверять, будто бы я выросла, похорошела, и вообще…

– Прости, но мне надо отойти…

Отыскать того несчастного, которому вздумалось поиграть в воссоединение семьи, и вырвать ему язык. Надеюсь, правда, обойдется без кровопролития.

– Конечно. Я тут посижу, ладно? – я указала на диванчик в уголке. – Похороны скоро? А то…

Амелия улыбалась.

Счастливо так. Искренне. И подозреваю, что смерть карги вовсе не проделала брешь в душевном ее спокойствии, скорее даже наоборот.

– Мне сказали, что я должна присутствовать на оглашении этой… воли… ну ты понимаешь…

Рай закатил очи.

Пускай, вот такие мы дикие и этикетов не блюдем.

– Иначе ноги моей здесь не было бы… и вообще… к тебе у меня претензий нет.

– А к кому есть? – улыбка Амелии не поблекла.

– Ни к кому, пожалуй, – я пожала плечами и плюхнулась на диван. – Только… ты их там поторопи, ладно? А то ишь, цирк себе нашли…

Малкольм возник рядом.

– Значит, убиваться не станешь?

Я фыркнула, чем заработала не один возмущенный взгляд. Старушки активно перешептывались, должно быть, выясняя, кто я такая и что тут делаю.

– А есть с чего? – я похлопала по диванчику.

Места тут на двоих хватит. А Рай, раз уж он столь чувствителен, пусть постоит.

Или побродит.

Слухи соберет. В них тоже есть пища для размышлений. Я вот, к примеру, весь вечер мучилась, пытаясь понять, что же пропустила при прошлом визите бабули. Она, конечно, здоровьем не отличалась, но вот чтобы прямо так взять и умереть?

– Не знаю, – Малкольм приглашение принял.

И ноги вытянул.

Глаза прикрыл.

– Плохо?

– Нет. Я вообще пока ничего не ощущаю. Только… каждый раз, когда надо силу использовать, появляется такое поганое чувство, будто я себя этим убиваю. Понимаешь? Отбираю то время, что мне отведено, и отдаю кому-то. А я не хочу.

– Тогда не отдавай.

Рай переминался с ноги на ногу, явно не желая более оставаться с нами, но и не находя повода отступить.

– Слушай, – я поманила его пальцем, и воспитанный некромант наклонился. – А пойди поспрашивай, отчего она…

– Самоубийство.

Чего?

Видно, удивление ярко отразилось на лице моем, если Рай счел нужным пояснить:

– Леди приняла яд… по словам сына, она давно страдала от депрессии, но не желала показываться целителю.

Ошизеть!

Нет, я знаю, что такое депрессия. Не та, когда тянет накрыться пледиком и пострадать по неведомой причине, а потом привнести в свою жизнь счастье в виде мороженки. Другая. Когда человек просто лежит, уставившись в стену.

Он не ест.

Он много пьет, но лишь тогда, когда воду оставляют рядом с ним. Он не моется и порой ходит под себя, потому что, собственно говоря, «себя» уже нет. Есть некая плоть, раздражающая своими потребностями. С таким человеком бесполезно разговаривать.

Он не слышит.

Не понимает.

Он есть, но его как бы и нет… и… старушка определенно если чем и страдала, то не депрессией, а отсутствием возможности прижать меня к ногтю.

И вообще…

Эта из тех, что скорее полгорода перетравит, нежели себя саму.

– Узнай, пожалуйста, что говорят, – вот теперь я была совершенно серьезна. – Неважно, насколько это бредово…

Похороны…

Я похороны ненавидела всей душой. Было в них что-то донельзя лицемерное. Искусственные слезы. Показные завывания. И лепет о несчастной дочери, которая вдруг осиротела и утешить ее никак невозможно, разве что… деньги – лучшее утешение… особенно сейчас.

Работы нет.

Она болеет.

И одна вынуждена растить ребенка… вот то неблагодарное создание. Подростковый возраст. Сами понимаете…

Тьфу.

Здесь все было приличней.

Гроб.

Катафалк.

Вереница автомобилей. Кладбище, на редкость упорядоченное, я такие только в кино и видела. Зеленое поле и ряды белых камней. А за ними – белые же строения.

Склепы.

Родовые.

Чугунное литье ограды. Пафосные дерева, которые и по зимнему времени не сбросили серебряной листвы. Жрец в черных просторных одеждах. Его голос был звонок, а слова проходили мимо меня. Я старалась не сильно крутить головой, да и зевки сдерживала, хотя и с немалым трудом.

Было прохладно.

И зябко.

И не знаю, каково приходилось Амелии в черном ее платье с юбкой до середины голени и декоративных туфельках, но я прилично подмерзла.

Единственное развлечение – разглядывать остальных.

Вот папенька, с лицом равнодушным, стоит столбом, руки на груди скрестив, и даже не пытается изобразить горе. Взгляд его устремлен куда-то за ограду мавзолея и, как мне кажется, пуст совершенно.

Мелисса рыдает и слез не скрывает. Время от времени она вспоминает о платочке, который и прижимает к глазам.

А вот девушка рядом с ней…

Тонкая.

Хрупкая.

Бледненькая… нет, это не болезненность, это природный цвет лица. Волосы черные, собраны в простой хвост. Платье словно с чужого плеча. А вот беленькая шубка ее, привычная, и девушка то и дело хватает длинный мех, тянет и, вытянув волоски, стряхивает с ладони.

Ветер-ветер-ветерок…

Губы ее шевелятся.

А окружающие так старательно не смотрят на нее, что становится ясно: с ней определенно неладно.

– Это кто? – я бесцеремонно ткнула Малкольма в бок.

Рай держался поодаль. На одну его руку опиралась худенькая фарфоровая старушка. А вторая просто стояла рядом и что-то говорила, тихо, но весьма серьезно.

И выражение лица ее было таким воинственным.

– Твоя сестра, – Малкольм подвинулся, заслоняя меня от толпы. Это он зря. Все, кому надо, меня разглядеть успели, выводы тоже сделали вполне определенные.

А мне плевать.

Мне интересно, кто в старушку яду налил. Не то чтобы совсем уж, просто подозреваю, что вполне могу следующим номером пойти. Почему? Да шкурой чувствую…

– Ага…

Точно. У меня ж их две. Интересненько… а эту почему учиться не отправили? Или дара лишена? Или…

– Она немного… – Малкольм явно смутился. – Не в себе.

– Ненормальная, что ли?

Кажется, я сказала это слишком громко, поскольку близстоящие старушки обернулись, а по лицу Амелии мелькнула тень.

Только сама сестрица одарила меня улыбкой.

– Нет… и да… и… ее показывали целителям, насколько я знаю, но… все утверждают, что она здорова.

Здорова.

Только малек повернута. Бывает…

На кладбище мы проторчали часа два. Пока молитва, пока торжественное внесение гроба в склеп, прощание опять же… все подходили и наклонялись, изображая поцелуй.

– А ты…

– А оно мне надо? – я взяла Малкольма за руку. – Знаешь… я вот в теории должна бы испытывать торжество или что там полагается. Эта стерва разрушила жизнь моих родителей. И мою тоже. Из-за нее все, но… почему-то радости нет. И ничего нет. Пустота только…

Малкольм потянул меня от склепа. Мы пошли по узенькой дорожке мимо камней с высеченными на них именами.

Имена чужие.

Даты… местные и ни о чем не говорят.

Тишь.

Благодать.

И машины, среди которых пойди-ка отыщи нужную… Снег начался. Мелкие белые хлопья, которые кружили, плясали, сплетались в диковинные фигуры. Ветер пронизывающий, откуда только налетел. И Малкольм, вставший на пути его. Обнял. Наверное, это неприлично по местным канонам, да и по всем канонам…

Мне тепло.

И спокойно.

И я хочу просто стоять вот так, в кружеве метели, не думая ни о чем…

Тишина.

И время замедляется. Я слушаю, как ровно бьется его сердце. А он, знаю, слышит нервный перестук моего, который выдает, что… ничего.

Просто… момент такой.

Подходяще-неподходящий. Целоваться на похоронах… что может быть глупее? Разве что пропустить этот вот самый момент и отстраниться друг от друга. Правда, Рай все равно заметил.

– Это выходит за всякие рамки, – он вышел один, облепленный снегом.

– Иди на хрен, – дружелюбно ответила я, отворачиваясь.

Щеки горят? От холода. Исключительно. И вообще… я не влюблюсь. Никогда и ни за что. У меня есть четкие планы на жизнь, и эти планы… в них нет места счастливому замужеству.

Тем паче, что если я не совладаю с даром, счастье это сомнительного качества продлится недолго.

А если совладаю…

Рано или поздно он поймет, что ошибся. Отец ведь…

– Кстати, здесь думают, что твою бабушку отравили, – Рай стряхнул снег с волос и с костюма и любезнейше открыл дверь.

В салоне было тепло. И только там я поняла, насколько вообще продрогла. Поняла и не стала сопротивляться, когда рыжий меня обнял.

А что, если это очередной спор?

Он ведь не был закончен, и… и просто условия немного изменились. Так бывает… стоит лишь поверить, что вот оно, то самое бесполезное чувство, как правда выплывет.

Оглушит.

Отрезвит. И даст прививку на всю оставшуюся жизнь. У меня, в принципе, прививка была, но, кажется, действие ее ослабевало. Такое с иммунитетом случается.

– И сделал это твой отец.

– Ага… – я поерзала, устраиваясь удобней, и голову на плече Малкольма пристроила. А что, плечо это надежное, удобное.

– Ты не удивлена.

А брюнетик, кажется, разочарован. Неужели и вправду ждал, что я возоплю, будто быть такого не может, все клевета и грязные инсинуации. Только… чутье подсказывает, что не клевета.

Мой папаша…

Тот человек, который биологически является моим отцом… я мало о нем знаю, а то, что знаю…

– Зачем он это сделал?

– Версии разнятся…

Какой очаровательно обтекаемый ответ. Он ждет, что я упрашивать стану? Нет уж… разнятся так разнятся…

– Рай, – в голосе Малкольма послышался упрек.

– Большинство сходится на том, что из-за тебя…

– Чего?

Издевательская усмешечка дала понять, что подобной реакции брюнетик и ожидал.

– Твой отец потребовал признать тебя. А пожилая леди вместо этого изгнала из рода…

Надо же, как оно…

– Он пытался повлиять на ее решение, а когда понял, что не может…

– Убил.

– Именно.

Я почесала переносицу. Бредовенько, но… вполне в духе криминальных романов, которые, полагаю, и в этом мире популярностью пользуются.

– Правда, более здравомыслящие дамы полагают, будто имели место какие-то внутренние проблемы рода, разрешить которые можно было лишь подобным образом.

Я открыла рот.

И закрыла.

– Они же полагают, что леди сама приняла яд. Она была очень хорошим алхимиком, защитой не пренебрегала, да и некоторые… вещи постепенно входят в привычку.

Честь рода.

Ага.

Вот тут, пожалуй, они и правы… если уж ради блага рода старушка сына родного не пожалела, то и себя беречь не станет. Если, допустим, о ее… штучках стало известно.

Кому?

А кому бы ни стало. Я вот знаю, Амелия, которой давно уже осточертело тайну хранить. Мелисса… как знать, не проболталась ли она, в большом душевном волнении пребывая, кому-нибудь… и вообще…

– Если бы… – я постучала пальцем по стеклу, залепленному снегом. – Если бы ей грозило расследование, а потом… скажем… тюрьма…

Рай кивнул.

– Возможно.

Что возможно? Грозила? Или тюрьма? Или самоубийство?

– Смерть виновного, согласно Кодексу Урана Доброго, снимает вину с рода…

И что это объясняет?

Ничего.

И все равно не нравится. Вот задницей чувствую, что основное веселье ждет впереди.