Глава 42

Дом.

Второй этаж. И гостиная, в которой собралось народу не сказать чтобы изрядно, но…

Папенька занял кресло с высокой спинкой, ногу за ногу закинул, руки на подлокотники возложил. Короны на светлом челе не хватает для полноты образа.

Амелия устроилась, что характерно, в противоположном углу комнаты. И стул выбрала простой, из тех, которые поставлены были для прислуги. Или кто вот эта женщина с постным выражением лица? Сидит с прямой спиной. Смотрит на руки, сжимающие книжицу в черной обложке.

Еще две ютятся у двери, и им явно неудобно, но ослушаться поверенного – седовласого господина, обремененного полномочиями и толстенной золотой цепью, – не смеют.

Дворецкий застыл у двери.

Сестрица моя заняла место рядом с маменькой и тоненько, громко всхлипывала. Вторая присела на скамеечку у окна, и казалось, происходящее за этим самым окном интересовало ее куда сильнее, нежели грядущее оглашение последней воли.

– Посторонних прошу подождать за дверью, – возвестил поверенный баском. Никто не шевельнулся. А когда взгляд очей его блеклых задержался на Малкольме, я взяла рыжего под руку и сказала:

– Это не посторонний. Это мой жених…

И Малкольм, что характерно, кивнул.

– А…

– И это мой жених. Запасной, – я взяла брюнетика под локоть.

– З-запасной?

– Именно, – я уставилась на поверенного, всячески изображая незамутненную разумом невинность. – А то ведь всякое случается… представьте, если один уйдет…

– Куда?

– Не знаю… куда-нибудь уйдет. Сбежит со служанкой. Или вообще умрет. Что тогда?

– Что?

– Хватит! – рявкнул папенька так, что тяжеленная люстра качнулась. – Маргарита, прекращай этот балаган. А вы начинайте… не думаю, что мама была бы против…

Второго жениха?

Да уж, бабуля оценила бы мою предусмотрительность.

Рай высвободил руку и произнес:

– Я представляю интересы короны…

И вытащил золотую бляху, вид которой заставил поверенного вытянуться и подобрать живот. Он тронул цепь, будто проверяя, не исчезла ли она, и гаркнул:

– Рад служить…

– О боги… и корона здесь, – отец выразительно прижал руку ко лбу. – Моя несчастная мать умерла…

Дальше было скучно.

Имя.

Вереница титулов, от которой навалилась зевота. Сестрица водит пальчиком по стеклу и, кажется, что-то мурлычет под нос. Явно притворяться убитой горем она не будет.

Годовое жалованье верной компаньонке, банковский вклад и жемчуг из малой шкатулки. А еще коллекцию фарфоровых кошек.

Премия за верную службу кухарке и горничной.

Пожизненное содержание дворецкому, которое надлежит выплачивать из…

Сиротскому приюту отходит трехэтажный особняк за чертой города, в котором оный приют ныне и располагается, документы на право владения, оплата счетов за год и денежное пожертвование в размере…

Что я тут делаю?

Дорогим внучкам… Мелиссе – изумрудный гарнитур, алмазная диадема, жемчуга…

Список драгоценностей столь длинен, что меня пробивает на зевоту. И эта милая старушка еще на бедность жаловалась?

Агнесс – домик, ежемесячное содержание и сумма, которую надлежит выплатить супругу в качестве приданого.

Агнесс смеется.

Громко так, заливисто. Похоже, замуж ей не слишком охота. И супругу, если таковой появится, можно будет посочувствовать.

Я все-таки зевнула, вежливо отвернувшись. Серьезно, что я тут делаю? Жду благословения или завещанных старых платьев, которые и приюту не отошли?

Моему сыну – содержание, достаточное для оплаты лечения в…

Ого! Я встрепенулась. Бабуля отожгла?

Чистосердечно признаюсь, что на протяжении… – голос поверенного, кажется, дрогнул. Этакого поворота он явно не ожидал. А я переглянулась с сестрой. Та по-прежнему улыбалась.

И, прижавшись носом к стеклу, старательно на него дышала.

А потом, на надышанном, нарисовала сердечко.

И еще одно.

Стрелочку, их пронзившую.

Замочек.

– В связи с вышесказанным, – поверенный откашлялся, – очевидна интеллектуальная несостоятельность…

Красиво. Надо будет запомнить, что при случае не придурком обзываться надо, а интеллектуально несостоятельным…

– …и невозможность наследовать, что подтвердит любой целитель первого ранга…

Отец молчал.

И Амелия.

И вообще все молчали, даже поверенный сделал паузу, позволяя наследникам осмыслить глубину старушечьего коварства.

– Руководствуясь Правом Гаррелла от года две тысячи тридцать седьмого от установления династии, а также… чувством долга и пониманием его, я передаю большую родовую печать и сопряженные с нею права своей внучке Маргарите…

Чего?

Она издевается?!

Она определенно издевается! Какая, на хрен, печать? Какие права… да ложила я на эти права орган, физически у меня отсутствующий…

– …а также следующее недвижимое имущество, которому кодексом Лоурана был присвоен статус майората…

Я открыла рот.

И закрыла.

Сволочь! Нет, до чего хитрая сволочь… я ведь отказалась от этого рода!

– Она отказалась от рода, – крайне недовольный голос отца озвучил весьма здравую мысль, хотя и пришлось перебить поверенного. – И не может наследовать.

– Не могу, – пискнула я.

Но поверенный лишь поправил цепь, которая норовила съехать с плеча.

– Право Гаррелла позволяет старшему в роду, в случае если он полагает прочих наследников недостойными, передать права наследования любому одаренному человеку…

– Я буду протестовать!

Я тоже, между прочим. Я едва копыта не отбросила, выпутываясь из этих родственных сетей. И получается, что зря?

– Вы можете подать жалобу, но, боюсь, ваша мать предусмотрела подобный поворот. Она прошла освидетельствование у трех целителей первого ранга. И была признана дееспособной.

Говорю же, хитрая стерва.

Прямо-таки тянет на кладбище вернуться, заглянуть в склеп и высказать пару-тройку теплых слов. Вместо того чтобы тихо учиться и строить свою жизнь, я должна буду… а что, собственно говоря, я буду должна, помимо покупки очередного амулета в попытке защитить собственную шкурку?

Вот прямо вижу в теплом папенькином взгляде желание свернуть мне шею.

И если он бабку отравил…

Я потрогала шею.

– А я… имею право отказаться? – подозреваю, что нет, но поинтересоваться стоило.

– Право Гаррелла не предусматривает отказов. Но вы можете передать титул другому наследнику, которого сочтете достойным… по истечении трехлетнего срока, необходимого для формального завершения вступления во владение…

Шиза.

Полная.

Ладно… три года – это не тридцать, и вообще… у меня же связи имеются. Попрошу Малкольма… или брюнетика, ишь, до чего гадостно усмехается. Весело ему… знал?

Подозревал, похоже.

А может, и знал. И тем отчетливей желание плюнуть ему в душу.

– Ты, – отец поднялся и нетвердой походкой подошел к креслу. Оба-на, а папуля времени зря не терял. Похоже, наклюкался крепенько, ишь как шатает… и коньячный шлейф окружает его волшебным ароматом. – Ты… ублюдок…

– Не спорю, – я встала.

И пусть я пониже папаши буду, но все равно не настолько мала и хрупка, чтобы не дать отпор. Меня Леня всякому научил…

– Сдохни…

Он, кажется, собирался пощечину отвесить, но у пьяных реакция не та, а вот мои мальчики не оплошали. Я и моргнуть не успела, как папуля на полу оказался. Скрюченный, он был жалок, только… жалости не возникало.

Болен.

Он не сам такой, а зелье, которым поили, но… кто-то добровольно принимал, кто-то нет, только что это меняет? Ничего. Мои родители умерли в тот день, когда отец ушел. Все.

Так проще.

Я не отказала себе в удовольствии пнуть лежащего.

– Сдохну, – сказала. – Когда-нибудь…

Зато теперь понятно, почему посторонних при оглашении последней воли не желали видеть. Этакий цирк…

Печать оказалась перстнем. Крупным таким, с темно-зеленым камнем, на котором был вырезан знакомый уже зверь. Как ни странно, перстень оказался впору, а я… я вдруг ощутила себя цельной.

– Погоди, – Агнесс ждала нас на улице, а задерживаться в доме дольше, чем того требовало подписание документов, я не собиралась. Моя сестрица бодро прыгала, похлопывая себя по плечам. – Мне сказали, что ты ужасная. А ты зеленая.

– Где?

Еще одна ненормальная? Хотя… чего стоит ждать от наркомана.

– Везде. Но особенно тут, – Агнесс постучала себя по голове. – А он чернеет уже. Ты бы поторопилась. Ему сказали умереть быстро. Но он хороший, поэтому пока не слушает.

– Агнесс! – на ступенях появилась плотная женщина весьма мрачного вида. И таковой ее делал отнюдь не наряд – длинное платье мышастого колера, – а выражение лица. Застыла на нем этакая мрачная готовность превратить жизнь в подвиг. Причем не только свою.

– Я говорю, Лара, – Агнесс отмахнулась от женщины. – Это моя сестра. Помнишь, мне говорили, что у меня есть еще одна сестра. Другая. Я сказала ей, хорошо. А то Мелисса много плачет. Бабушка ей шептала всякое.

– А тебе?

Что-то чем дальше, тем меньше девушка походила на нормальную сумасшедшую. Не то чтобы у меня было так уж много знакомых среди сумасшедших, но…

– Агнесс…

Женщина попыталась схватить подопечную за руку, но та ловко ускользнула.

– А мне не шептала. Я ведь ненормальная, – она рассмеялась и показала Ларе язык. – И хорошо… нормальным столько всего нельзя… нельзя вот танцевать. Траур. Смешно. Ее никто не любил. Грустно жить, когда тебя не любят. Правда?

– Не знаю.

– Правда-правда. Тебе тоже грустно. Ты зеленая… помоги ему… и ему вот тоже помоги, – она указала на брюнета. – Он совсем запутался. Что такое хорошо, что такое плохо… не сам. Запутали. Совсем не понимает, что видит. Разуму нельзя верить!

– Агнесс!

– Я пойду, а то мама опять расплачется… скажи ей, пожалуйста, если много плакать, то станешь темным…

– Погоди, – я протянула руку, но Агнесс не позволила к себе притронуться. Она отскочила и руки убрала за спину. Застыла настороженная и… веселая. – Хочешь поехать со мной?

Вот чую нутром, что эта ее якобы ненормальность…

– Потом, – подумав, сказала она. – В другой раз… когда придет время.

– А когда оно придет?

– Скоро. Но я не могу больше сказать. Больше сказать нельзя. Чем больше говоришь, тем меньше получается. Пока все хорошо. А буду говорить, испорчу… только ты себя не бойся, ладно?

– Не буду, – пообещала я.

– Ты знал, – я выдержала ровным счетом до машины. И там уже ткнула брюнета в грудь кулачком. – Ты знал, что задумала старая перечница! И не ухмыляйся…

– Даже Контора не имеет доступа к выражению последней воли…

Ага, а я такая наивная, что возьму и поверю. Контора, может, и не имеет, а поверенный вполне. И по виду его не скажешь, что дядечка из породы стоиков.

Ладно.

Плевать.

– Что мне с этим делать? – я сунула кулак с перстнем под нос рыжему, и тот, отстранив руку, вздохнул.

– Жить.

– Это я понимаю, – раздражение улеглось быстро.

Малкольм ни в чем не виноват… а этот… и бабуля… кто подсказал ей идею столь гениальную? С удовольствием пожала бы этому человеку горло…

Злюсь.

И все еще злюсь.

И злость какая-то… натужная? Разум подсказывает, что мне бы радоваться. Этот мир другой. Не кардинально, но все-таки, и тут важны предки за спиной, а у меня вон появились, и не только они… недвижимость и…

И домик в деревне, чем не мечта?

Ладно, в городе.

Особнячок собственный, немалого размера. Если вдруг окажется, что дар мой бракованный во мне не приживется, буду комнаты сдавать… пансионат открою.

И пусть завистники сдохнут от зависти.

Я потрогала перстень.

Теплый.

– Родовая защита, полагаю, – Рай соизволил повернуться ко мне. – Она не в пример надежней тех амулетов, которые тебе выданы.

Радует.

Я закрыла глаза.

Чему быть… подумаешь, стану баронессой… или виконтессой… или кем тут я стану?

– Санорой, – на вопрос невысказанный ответил Малкольм. – И поздравляю. Теперь ты удачная партия для любого родовитого…

– Гада? – помогла я.

– Почему гада? – Малкольм откровенно удивился.

– А как еще назвать того, кто людей по наличию титула сортирует? Значит, когда я никто, на меня плевать, а как санора, то и поздороваться можно…

Рай вздохнул и произнес:

– Тебе сложно понять, но… есть род. И есть долг перед родом. Мой долг – служить короне. И найти подходящую девушку, которая родит мне…

– Подходящих детей, ага, – поддержала я беседу. – А если какой вдруг в выводке неподходящим будет, то его и подкинуть можно… или вообще притопить. Ну, чтобы породу не портил.

Рай вытянулся, а черты лица его заострились. И душно вдруг стало.

Тесно.

– Спокойно. – Малкольм обнял меня. – Ты преувеличиваешь. На самом деле все упирается в дар и в кровь, которая является носителем дара. Раньше полагали, что эта кровь благословлена богами и соответственно смешивать ее с другой, неблагословенной, нельзя…

Машина медленно ползла по улице.

Как-то… и здесь пробки есть? Время позднее. Сумерки за окном… и за покупками надо бы, но я устала зверски. А все равно надо, потому что не факт, что в ближайшем времени меня за пределы университета выпустят.

– Дар сохраняется, приумножается. Изменяется…

– Я поняла, рыжий… скажи, чтоб в городе остановились.

Селекция.

Проходившая не одно столетие. И окончательно закрепившая разделение. Есть те, кто одарен, и все остальные. Среди остальных тоже одаренные встречаются, благо не все аристократы блюдут чистоту крови, но их дар слаб.

И потому не годится во продолжение линии рода.

И вереница предков – это прежде всего гарантия, что, каков бы ни был твой собственный дар случается ведь всякое, – в детях он отразится. И при толике везения приумножится.

Логично.

И если подумать, разумно.

Только тошно отчего-то… Машина остановилась, и я с немалым удовольствием выбралась на улицу. Застыла, дыша ртом, хватая полупрозрачные снежинки. Метель улеглась, и было красиво. Снежный покров на крышах. Ледяной хрусталь. Фонари. Свет их, преломленный и отраженный. Синий. Желтый. Зеленый.

Тени.

И сумрак.

– Все хорошо? – Малкольм был рядом. И когда я взяла его за руку, ласково сжал мои пальцы. – Все это сложно, наверное… не знаю… мне это казалось естественным и… разумным. Только теперь как-то…

– Тошно?

– Именно.

Он стоял рядом, и я не видела выражения его лица.

– Рай…

– Останется в машине. Или ты…

– Нет, мне без него легче. У него характер сволочной. Не замечал?

– У тебя тоже не легкий.

Есть такое дело.

Хорошо просто гулять по улице. И даже когда кто-то натягивает шапку, не хочется возмущаться. Пусть шапка эта великовата и пахнет мужчиной… моя где-то в машине осталась.

Рука тоже мерзнет.

Вторая. Свободная. И прячу ее в карман куртки. Поневоле вспоминается, что куртка эта была куплена в прошлую нашу поездку… и…

– Я не хочу умирать. – Малкольм остановился под фонарем. – Я знал… отец никогда не скрывал, что шанс есть, даже не шанс, а вероятность, и немалая, что… я все равно думал, это ведь не со мной. Невозможно, чтобы со мной… и он так думал, поэтому не женился. Ему предлагали, порой настойчиво. Древний род не имеет права угаснуть лишь потому, что глава его неудачно влюбился…

Снег падал медленно.

Как в кино.

– И мне казалось, что если он не слушает, то верит, что я буду жить. А он… я сказал, что… началось… я всегда был откровенен с ним… и надеялся, он скажет, мы справимся… он ведь и о тебе знает… что ты…

Шанс.

Малкольм не произнесет этого вслух, но и не нужно.

– Я… я не знаю, как… я боюсь сделать хуже. Я буду учиться. Учусь, и вообще, но… я действительно боюсь сделать хуже. А если я просто расплавлю тебе мозг?

– Скоро там будет нечего плавить, но это не важно.

Он убрал снежинку с моего носа.

Блин.

В этаком антураже о любви бы говорить, а не… о любви я не умею. Я вообще ее не хочу. И не буду влюбляться. Я просто помогу ему, и Малкольм поймет, что больше не должен находиться рядом. Вспомнит о своих делах или…

Маг жизни ценный приз.

И как понять, кому нужна я, а кому мой дар?

– Он ничего не сказал, понимаешь? Я ждал, а он… промолчал. И через неделю появилось это объявление… оглашение… помолвка… я понятия не имею, кто эта девица, но… понимаешь, он просто вычеркнул меня. Взял и… даже не стал ждать, когда я…

Я погладила его по лицу.

Это сочувствие, и только. Сочувствовать людям нормально. И Малкольм тоже это понимает. Он мою руку взял и прижал ладонь к своей щеке.

– А ты не думал, что все могло быть иначе?

– Как иначе?

Машина посигналила, намекая, что мы за покупками как бы собрались, а не под фонарями обжиматься. Ничего. Потерпят. Им спешить некуда. Я взяла Малкольма за руку и потянула за собой. Как-то… неприятно было думать, что нас разглядывают. Нет, мы ничего такого, зазорного, не делаем, но… пусть Рай цирк в другом месте находит.

– К примеру, он давно уже отыскал эту девушку. И быть может, она ему нравится… и настолько нравится, что он решил жениться. Или ему сказали жениться, потому что да, существовала вероятность, что ты умрешь. Даже если отбросить твою болезнь, один ребенок – мало… вот и решил порадовать тебя братьями и сестрами… и объявления… газеты ведь заранее верстаются, значит…

– Он мог бы объяснить.

– Не сумел.

– Ты его оправдываешь?

Я пытаюсь понять, что вообще делаю в этом переулке.

– Нет. Я хочу, чтобы ты рассмотрел другие варианты. И поговорил с отцом. Прямо. Откровенно. То, что тебя грызет, – я постучала по лбу Малкольма, – тебя же убивает. Понятно?

Ай, да что с ним, дураком, говорить.

Сама такая.