Глава 8

Георгий бил по груше с каким-то нечеловеческим остервенением. Время тренировки давно прошло, но он никак не мог остановиться, даже не пытался. Была бы не груша, а человек — снёс бы голову! Или лучше свою подставил, чтоб наверняка забыться.

Бесило, как же всё бесило, до стиснутых зубов бесило!

Безумно хотелось расхерачить руки до крови, голову разбить хотелось, чтобы не видеть этот мир во всей своей несправедливости и с отъявленным сучизмом.

Казалось бы, жизнь текла своим чередом, по давным-давно установленным законам, но как же хотелось перевернуть всё с ног на голову, вытряхнуть всё пустое, лишнее, никчемное. Подарить глупцам мозги, бессердечным — сердце. Паршиво, что воплотить эти гуманистические бредни о всеобщем благоденствии не в его власти. И не нужно, по Гамбургскому счёту.

— Выдохни, — подошедший тренер похлопал по взмокшей спине Георгия. — Случилось что?

Тренер — неплохой мужик, лет на пять старше самого Георгия, приятель старшего брата по юности. Рус в своё время не выползал из спортивного зала, младшего подтянул. Адептом спорта Георгий не стал, но форму старался поддерживать. С его работой не обойтись без физических нагрузок, быстро останешься без спины.

— Всё нормально, Валер, — отмахнулся Георгий.

— Точно?

— Как в аптеке.

— Смотри, если что…

— Спасибо, — Георгий в ответ хлопнул Валерия по плечу, кивнул, благодаря за участие, вышел из зала, вытирая взмокший лоб.

Телефон услужливо показал семнадцать пропущенных вызовов и бомбардировку из сообщений. Потёр переносицу, не долго размышляя, занёс абонента в чёрный список, надоела. Сколько можно?

Он больше не мог слышать Кристину, кажется, у него даже на буквы её имени появилась аллергия. Смертельно хотелось найти такие слова, чтобы она поняла, наконец, — поезд ушёл. Слетел с рельсов, отправился в пропасть, разбился, превратился в фарш из воспоминаний, среди которых ни одного хорошего не осталось. А ведь были, должны были быть, ведь когда-то он с ума сходил, бредил ею, её выходками, словами, действиями, теперь кроме отвращения вспомнить нечего. Грёбаный парадокс.

Толку, правда, от игнорирования было мало, Георгий отлично понимал это. Не пройдёт и нескольких часов, как она позвонит с другого номера. Не взять трубку он не сможет, положение обязывает, сменить номер тоже.

Среди пропущенных был один от матери, ей перезвонил сразу же, тут же, у шкафчика фитнес-клуба.

— Привет, мам, — сказал, глянув на настенные часы.

Шесть вечера, по идее должна быть дома, но скорей всего на работе. За всю жизнь он не встречал врача более увлечённого своей работой, чем собственная мать. В детстве, помнил, обижался, ему всё время не хватало мамы рядом. Чувствовал себя потерянным, покинутым, ненужным, и это несмотря на бабушку, которая постоянно была рядом, отца, пока тот был жив, и старшего брата. Позже понял, принял, сейчас искренне гордился матерью, всю жизнь отдавшей городской больнице, рядовому отделению гинекологии.

— Я по поводу Маши Мельниковой. Ты точно уверен?

— Да, мам, уверен. С Русом обсудили, никаких проблем не будет. Чудес не обещаю, но что в наших силах — сделаем.

— Девочка настрадалась, не хотелось бы лишних разочарований…

— Ты думаешь, у неё сейчас нет разочарований? Завтра поговорю с её матерью, потом с ней самой.

— Хорошо.

Маша Мельникова — одна из причин настроения Георгия, его желания рвать и метать. Он случайно увидел этого ребёнка, хотя по возрасту девочке двадцать лет — по сути, она ребёнок. Заехал в больницу к матери, шёл по отделению в сторону ординаторской, увидел в отдельной палате изуродованное существо с телом нескладного подростка. Не удержался от вопроса.

— Над девочкой издевался отец, мать видела, терпела, надеялась на чудо. В последний раз это случилось в четырнадцать Машиных лет, тогда он живого места не оставил на ребёнке, сейчас плановая госпитализация…

— Отец? — переспросил Георгий, от всей души надеявшийся, что ослышался.

Куда катится сраный мир, спрашивается? Что происходит с ним, с людьми, с человечеством в целом? Как можно издеваться над ребёнком, превратить живого человека в… Слов не находилось, назвать даже мысленно несчастную Квазимодой Георгий попросту не мог, а другого сравнения в голову не приходило.

— Водка, — резко ответила мать.

Георгий решил помочь Маше Мельниковой. Физическое здоровье он вернуть не сможет, всё, что могли специалисты, сделали и делают до сих пор. Но поправить внешность, тем самым улучшить психологическое состояние ребёнка, в его силах.

В тот же вечер поговорил с Русом, клиника всё-таки его. Сам Георгий готов был в случае с Машей работать бесплатно, но есть другие люди, которые могут не гореть желанием устраивать благотворительные акции из своего рабочего времени. Плюс материалы, медикаменты, пребывание в стационаре стоит немалых средств.

Рус дал согласие на столько операций и процедур полностью за счёт клиники, сколько понадобится. Если Маша согласится на несколько публикаций в социальных сетях — отлично, реклама лишней не станет, если нет, значит, нет. Они не станут издеваться над уже покалеченной телом и душой девочкой.

Георгий пообщался с Машей, её мамой, понял, что будущая пациентка не только внешне подросток, умом тоже. Небольшая задержка психологического и умственного развития вполне объяснима. В целом же — милый, добрый ребёнок, который отчаянно нуждался в помощи. И не сейчас в лице опытных хирургов и косметологов, а тогда, когда родной отец, урод, которого живьём бы закопать, издевался над ней, мать же безучастно ждала чуда исправления. Которого, естественно, не случилось.

Потому что чудес не бывает. Хотим мы этого или нет, верим или не верим, жизнь скупа на хорошие сюрпризы. Единственное чудо, которое возможно, может сотворить сам человек.

Дождалась, называется! Только нос у девочки сломан в девяти местах, одно ухо оторвано, будто зубами драли, челюсть, рот… Месиво, а не лицо, хотя, казалось бы, Георгия ни удивить, ни испугать невозможно.

Лишнего не обещал, лишь подумать над тем, что можно сделать. Завтра планировал предоставить подробный план лечения, который будет долгим, сложным, и волшебные результаты вряд ли принесёт, но постепенно они обязательно справятся.

Через неделю он лично привёз Машу в клинику. Опытный персонал глазом не моргнул, увидев. Львиная доля их пациентов не нуждалась ни в какой коррекции. Все они могли, с каким бы пониманием Георгий ни относился к ситуации, спокойно жить со своими носами, подбородками, скулами, овалом лица, пусть поплывшим. Однако встречались и те, кто нуждался в реальной помощи. После аварий, несчастных случаев, катастроф, всего, что может лишить привычной жизни и облика любого человека.

Из пятой палаты, где лежала Маша, вышла бледная Аня. Георгий бегло посмотрел на неё, отмечая не только ставшую привычной худобу, становившуюся в последнее время болезненной, но и потерянный, совершенно несчастный взгляд, который игнорировать всё сложнее и сложнее.

Ужасно хотелось остановить её, спросить, ради чего она издевается над собой? Во имя каких мифических результатов продолжает играть в семейную жизнь, угасая буквально на глазах? Стремительно превращаясь в тень той «курьерши» в простеньком платьице, на которую он запал на новогоднем корпоративе.

Из того розового кружевного белья, которое мысленно облапал однажды Георгий, грудь сейчас попросту вылетит. Не то что груди, самой Анюты скоро не останется. Растает, испарится, как эфир в воздухе.

О том, что у неё проблемы, красноречиво говорил не только внешний вид, дёрганный, перепуганный, совершенно несчастный взгляд, но и общая подруга юности, без пяти минут родственница Георгия. Как, интересно, называется жена брата, невестка? Нужно уточнить, что ли…

С внезапно нашедшимся сыном брата всё ясно — племянник. Отличный, кстати, пацан, от такого бы сына и сам Георгий не отказался, но ему таких подарков судьба не делает. К лучшему, учитывая, кто мог стать матерью его дитя.

Будущая родственница проболталась, всего-то пара нечаянных слов, и картина в голове Георгия сложилась. Определённая картинка, от вида которой хотелось схватить Анюту и тряхнуть как следует, со всей силы, как неделю назад бомбил боксёрскую грушу, чтобы выбить всю дурь из казалось бы светлой головки.

Сумасшествие какое-то, разве можно так над собой издеваться? Хорошо, не всрались ей сто лет его знаки внимания, по сути-то правильно не всрались, сомнительный он принц, червивый, с гнильцой. Но ради себя, ради собственной дочери можно послать горе-мужа и уйти?

Неужели такая любовь?.. Да и пусть такая-самая-растакая, в задницу такую любовь, если от неё ни на себя, ни на женщину, ни на человека уже не похожа. Тень отца Гамлета ходячая…

И всё равно ужасно привлекательная тень. Прижать бы её к себе, согреть, подарить все краски мира, пообещать несбыточного — что горя не будет, а счастья прибудет полная ложка. И непременно сдержать слово, обязательно. В лепёшку расшибиться, но сдержать. Залюбить, зацеловать, затискать…

— Георгий Давидович, — начала Анюта в кабинете, глядя зелёными глазищами — только они на лице остались.

Запихать бы поглубже это «Давидович», «Георгия» тоже, к слову.

Из уст Анюты его устраивало только «Егор», желательно, чтобы дыхание, произнося, срывалось. Чтобы простое имя, которое Георгий не любил с детства, звучало в стонах и криках удовольствия. Чтоб ходить неделю не смогла, лучше две.

— Слушаю, Анна Викторовна? — поддержал он официальный тон.

Хочется держать дистанцию, Анюта, помогу, чем смогу.

— Что случилось с Машей?.. Мельниковой.

— Отец-алкоголик избивал, пока окончательно не изуродовал, — резко ответил Георгий. — Всё остальное есть в карте.

— Как отец?.. А мама? Мама не заступалась?.. Нормальная, кажется, женщина… — растерянно пробормотала Анюта.

— Мама терпела, надеялась на исправление мужа.

— Почему? — Анюта нахмурилась, сделала несколько шагов к окну, обхватила худенькие плечи ладонями.

Взгляд Георгия охватил всю картину целиком. Тонкий силуэт, почти прозрачный, волосы ниже плеч, стройные ноги, тонкие щиколотки. Задержался на бледных руках с короткими ногтями, ободок обручального кольца, второе, с совсем простым камушком, точно не драгоценным, раньше было на указательном, теперь перекочевало на средний. Скоро окончательно слетит.

— А это ты мне скажи, Анюта, почему вы, женщины, терпите? — с этими словами он встал рядом, посмотрел сверху вниз.

Маленькая она, крошечная, духами едва пахнет сногсшибательно, до головокружения, ещё чем-то. Гель для душа, шампунь, лосьон для тела, крем для рук? Разобраться бы…

— Почему пьянство терпите, измены терпите, скотское отношение, почему терпите? Почему ты терпишь? Ждёшь, когда благоверный сотворит с Васильком то, что отец с Машей? Чуда, может, ждёшь? Чудес не бывает, Анют.

— Я не… не твоё дело! — вспылила Анюта, больше в тот момент похожая на перепуганного до смерти котёнка. — Лучше спроси Кристину, почему она тебя уже восемь лет терпит, — выпалила на одной дыхании.

— Деньги, просто деньги, ничего личного, — выдохнул Георгий, сморщившись.

Аня, его Анюта, и Кристина — в одном пространстве, пусть одна — всего лишь упоминание, а другая рядом, из недоступной, до чертей собачьих желанной плоти, существовать не могут.

— Такого не бывает, не могут отношения строиться лишь на деньгах, — уверенно парировала Анюта, глянув на Георгия с читаемой смесью недоумения и растерянности. — Кристина любит тебя, не может не любить, а я…

— А ты спасаешь мужа, — отчеканил Георгий. — Продолжай!

Не выдержал, резко развернулся, вышел из кабинета, отправился на улицу, там закурил. На территории стационара нельзя, но не станут же штрафовать ведущего специалиста, родного брата владельца. А оштрафуют — плевать.

Просто плевать. На всё и всех плевать.

Как там?

Stop the World — I Want to Get Off — Остановите Землю, я сойду.