Глава 36

Молодость у всякого проходит, а любовь — другое дело.

И. А. Бунин. Темные аллеи.

Первую половину рабочей недели Денис зашивался. Даже больше привычного. Помимо исполнения текущих трудовых обязанностей приходилось решать собственноручно созданную головную боль — перераспределять задачи на будущий месяц среди других юристов и помощников, насколько это было возможно.

Часть дел он, к счастью, мог временно оставить на заботы Лары, но многое отдать было некому. Настоящий отпуск, где действительно есть шанс месяц не подходить к ноутбуку и телефону, пока принадлежал к списку чудес. Денис предполагал, что планировать столь долгое отсутствие ему придется за год вперед.

В офисе его внезапное желание уехать на десять дней из Москвы восприняли с удивлением. За все годы работы в фирме отпуск он брал единожды: перед свадьбой с Леной. Да и тогда на две недели.

Денис давно разлюбил отдыхать. Не мог найти себе места от безделья даже в короткие промежутки неполной занятости по субботам и воскресеньям. Просыпаясь, он всегда знал, какие дела предстоит сделать за день. Исчезни работа из его жизни, Денис не придумал бы, чем заняться.

Теперь все изменилось. Он наконец всем своим существом ощутил, как сильно устал. От работы. От постоянной борьбы против системы. От общения с людьми, среди которых не было ни одного родного человека. От безрадостной и безнадежной атмосферы собственных будней.

Денис хотел побыть один. Ему нужно было подумать. Решить, какую жизнь он собирается вести дальше, потому что нынешняя никуда не годилась. И размышлять над своей судьбой лучше очутившись где-нибудь подальше от Москвы. И Кати.

Уйти от нее вечером минувшей субботы было так же тяжело, как и не рвануть за ней в Петербург пять с лишним лет назад. Тогда в Москве Дениса удержали гордость и злость и главным образом — утраченная надежда: Катя не желала его слушать, видеть и просто дышать с ним одним воздухом.

Когда он узнал, что вместе с ней в питерский филиал поехал Чернов, их общий коллега по бюро, выводы были сделаны. Весьма поспешные, если посмотреть на ситуацию здраво, но в то время здравомыслие Денису было недоступно.

Чернов подкатывал к Кате едва ли ни с первого дня ее появления в офисе. Его не смущали ни сам Денис, ни их с Катей вполне официальные отношения. Иван Чернов оказался из той породы типов, что не понимали слова «нет». И кулак, впечатывающийся в солнечное сплетение, такие не понимали тоже. Как бы иногда Денис ни мечтал о самом настоящем мордобое, устроить его было непозволительно.

Во-первых, профессиональная этика подобное совершенно не одобряла. Во-вторых, варварские способы решения конфликтов были не по душе Кате. Да и самому Денису, когда он размышлял об этом теоретически, тоже. Правда, эмоции его разумным взглядам подчинялись мало. При виде самодовольного лица Чернова желание возникало одно — ударить. Так, чтобы у того в голове зазвенело и звезды в глазах вспыхнули.

С годами напряженность между ними не исчезла окончательно, но ушла на задний план. Денис полностью доверял своей теперь уже невесте, Чернов, казалось бы, успокоился и перестал нарываться. На корпоративах, бывало, пытался пригласить Катю на танец или отвешивал абсурдно наглые комплименты, но в целом держался на расстоянии.

Пока не начались проблемы в раю. Чернов активизировался мгновенно: таскался за Катей как тень и улыбался: нагло и победоносно. Денис мог только зубами скрежетать от затапливающей его ярости. И безумия, замешенного на отчаянии и вине.

Каждый рабочий день после разрыва с Катей был адом. Видеть ее по сто раз за восемь часов — и не сметь подойти. Только гореть под ее взглядом: равнодушным и пустым — самым страшным взглядом на свете. Обиду, разочарование, ненависть Денис мог пережить, но совершенное безразличие ввергало в безнадежное отчаяние.

Он пытался говорить с Катей, но натыкался на стену глухоты и слепоты. Его слова отлетали от нее обратно к нему, не воспринятые, бесполезные. Его заверения и сожаления, мольбы и злые выкрики не имели над ней силы.

По ночам Денису снился один и тот же сон. Воспоминание из дня, когда вскрылась правда его поступка. Остекленевшая, потускневшая Катя снимала с безымянного пальца правой руки помолвочное кольцо и роняла то в его протянутую к ней ладонь. Ее голос, тихий и хриплый, был, однако, отлично слышен, и даже во сне Денису некуда было деться от ее убивающего: «Я больше не хочу тебя видеть. Никогда».

С наступлением дня пытки продолжались уже реальностью. Быть с Катей в одном здании, пусть и в разных кабинетах, оказалось очень тяжело.

Денис будто в адском котле варился. Не мог думать ни о ком и ни о чем. Не мог работать нормально. Все его мысли были с Катей. И ничего, ровным счетом ничего нельзя было исправить, как бы сильно он ни старался.

Вместе с Катей он потерял и единственного настоящего друга — Юру Брестера. Наверное, прояви Денис в то время хотя бы каплю намерения сохранить дружбу, их отношения не докатились бы до полного игнора, но ему было все равно. Он не мог сорваться на Катю, зато на Юру с его желанием поговорить — вполне.

До примирения дело так и не дошло. Денис уволился из бюро, а Юра… Что ж, Юра в первую очередь был лучшим другом Кати. Выбор, им сделанный, оказался вполне классическим.

В своем одиноком безумии Денис варился долго. Новость о том, что Катя уехала в Петербург, настигла его с опозданием. Никто не пожелал сообщить ему о ее переводе заранее. Ни Юра, ни Аверинцев, ни тем более сама Катя. Денис узнал от местных сплетников: и о том, что Катерина Морозова в их бюро больше не работает, и о том, что уехала она в одном поезде с Иваном Черновым.

Следующие полгода жизни, аккурат до оправдательного приговора в отношении Марии Жуковой и встречи с Леной, в памяти Дениса сохранились обрывками. Он работал как одержимый. Пил по выходным. Появлялся у родителей раз в две недели, но уезжал быстро: не выносил восторгов матери о его свободе от брачных уз. Жил на съемной квартире и растеряно гадал, что делать со счетом в банке, где накопилась вполне приличная сумма на покупку дома.

Денис хорошо помнил, как примерно через месяц после отъезда Кати не выдержал и приехал к их — ее — квартире. У него все еще были ключи. Катя не попросила вернуть, а ему и в голову не приходило. Поначалу думал, что скоро вернется, потом просто забыл.

Полупустая квартира его добила. Окончательно утвердила правду: Кати нет и их прежней общей жизни — тоже. Знакомые и родные, любимые даже стены порождали внутри беспросветную тоску — хоть вой.

Всю ночь Денис бродил по квартире как неприкаянный. Заглядывал в шкафы, где уже не было Катиных вещей. На кухне пялился на холодильник, где раньше они оставляли друг другу записки рядом с закрепленными на белоснежной дверце общими фото. Сидел на своей половине кровати и не мог поверить, что конец действительно настал, что он никогда больше не будет жить в этой квартире. Никогда больше не увидит Катю. Это была страшная ночь.

Ранним утром Денис вышел из подъезда. В руках у него была коробка с фотографиями и акварель в золотой рамке — его Кате подарок на одном из первых свиданий. В тот день они обошли весь центр и уставшие, но счастливые, закончили прогулку у Новой Третьяковки. Неторопливо бродили по Вернисажу на Крымской набережной просто так: если Катя еще имела относительно приличные познания в искусстве, Денис был полный невежда.

Катя первой заметила ту самую акварель и восторженно вздохнула, привлекая его внимание. Художница, женщина за пятьдесят, продала им картину за смешные деньги. Улыбалась и приговаривала, что отдать свое творчество молодым да влюбленным ей только в радость. Катя сияла и без конца благодарила Дениса, пока он провожал ее домой.

Сейчас, снова оставшись единственным сотрудником в офисе после окончания рабочего дня, Денис задумчиво смотрел на картину, стоявшую на одной из полок забитого папками и дипломами стеллажа. За пять лет он приобрел привычку разглядывать изученную уже до мелочей пастораль в минуты размышлений над трудными вопросами. Фокусировался и успокаивался одновременно.

Вот и теперь сознание прояснилось, оставляя Дениса с единственным вариантом действий — тем самым, что он упрямо отказывался рассматривать даже гипотетически. Боялся не устоять перед соблазном.

На балконе ресторана он был очень близок к поражению. Оставить Катю, выйти из окружавшего их поля притяжения, разорвать вновь протянувшуюся между ними нить, связавшую их будто бы навсегда, было бы невозможно, забудь Денис, каких мучений ему стоило пережить их первое расставание. Он отказывался повторно проходить через ту запредельную агонию.

Больше всего он хотел бы поверить, что он и Катя действительно могут начать заново, но как? Как было убедиться, что их чувства, такие явные и острые сейчас, не временная иллюзия? Как можно было воссоединиться пять лет спустя, возможно ли?

Он изменился. Он совсем другой человек. Катя наверняка тоже. Не было шансов на успех, а пробовать ради пробы Денис не желал. Не мог позволить себе подобный самоубийственный риск. Он сказал Кате правду: ее второй уход он не вытянет.

Вопреки здравому смыслу и всем аргументам, вопреки страху и сомнениям в нем, однако, росла уверенность в том, как следует поступить. Несмотря на все только что приведенные себе же доводы против.

Эту уверенность Денис назвал бы осознанием неотвратимости. Чем упорнее он пытался отыскать в себе намерение держаться от Кати подальше, тем отчетливее понимал: не получится.

Он поднялся с кресла и вышел из-за стола. На часах было только восемь вечера. Не слишком поздно для внезапных визитов. Впрочем, будь сейчас полночь, время Дениса не удержало бы.

Он устал. В том числе — бороться с собой. И сдаваться устал тоже.

Путь до дома на Фрунзенской набережной занял у Дениса чуть меньше сорока минут. Дороги были свободны, светофоры загорались зеленым светом как по волшебству. Въезжая во двор, Денис испытывал острую потребность закурить. Оказалось, что сигарет при нем нет.

Изнутри его потрясывало от волнения. Он понятия не имел, что скажет Кате, когда она откроет дверь. Если откроет. Она ведь могла и не жить здесь больше, пусть Денису в это верилось с трудом.

Он не знал, на что рассчитывает, заявившись сюда без предупреждения. Он просто не мог не приехать.

На входе Денису сразу повезло: в подъезд он попал, забежав следом за одним из жильцов. Не пришлось даже ждать: набрать номер квартиры на домофоне и попросить Катю его впустить он бы точно не решился. Что могло быть нелепее?

Поездка в лифте стерлась из памяти, едва Денис ступил на лестничную клетку. У двери квартиры он не позволил себе лишних сомнений и, не медля, нажал на звонок.

Громкая трель прокатились по стенам и через несколько секунд загрохотали замки. Распахнувшая дверь Катя казалась взволнованной и ошарашенной.

— Денис? — спросила она с неверием в голосе, хотя наверняка посмотрела в глазок, прежде чем открыть дверь.

— Привет, — выдал Денис почти спокойно. Курить хотелось до тошноты. — Пустишь?

Катя отступила внутрь квартиры и растеряно пригласила:

— Заходи.

Переступив через порог, Денис заозирался по сторонам и на пару мгновений просто замер. С благоговейным удивлением он понимал, что в прихожей не изменилось ничего. Те же обои, то же старое трюмо слева по диагонали и трехстворчатый шкаф с правой стороны.

Жестокое и сладкое дежавю.

Напротив Катя не отводила от него напряженного взгляда, но молчала. Денис и сам не знал, что сказать. Вздохнув, он разулся и прошел вперед.

Катя будто бы очнулась, опустила глаза, дернулась на месте, словно не знала, что делать, и начала нервно поправлять блузку. Денис только сейчас понял, что застал ее сразу после возвращения с работы: она не успела сменить офисный костюм на домашнюю одежду.

— Будешь чай? — спросила Катя вдруг.

Денис бросил на нее осторожный взгляд. Между ними не было настоящей неловкости, скорее взаимное напряженное ожидание. Катя, конечно, догадывалась, каков повод его визита.

— Лучше кофе, — ответил он без обиняков. Провести несколько минут на кухне с чашкой в руках — хороший способ собраться с мыслями.

— В девять вечера? — Катя не скрывала сомнения в голосе.

Денис усмехнулся: то ли удивляясь, то ли сходя с ума от очередного дежавю. Никто и никогда не пытался запретить ему пить кофе по ночам. Никто. Кроме Кати.

— Виски? — предложил он полушутя компромисс. При серьезном размышлении алкоголь казался отличной альтернативой забытым в офисе сигаретам.

Катя посмотрела на него с беспокойством и сомнением:

— Ты ведь на машине?

— Возьму такси. — Денис пожал плечами.

— Ладно.

Он кивнул в сторону ванной комнаты.

— Пойду руки вымою.

— Да, конечно. Там… — Катя издала нервный смешок. — Впрочем, ты все сам знаешь.

Грустно усмехнувшись, Денис подтвердил:

— Да.

В ванной новшества все-таки были. Смеситель сверкал хромированным блеском современности, полочки впечатляли количеством баночек с косметикой — Денис не помнил, чтобы раньше Катя держала дома такой широкий ассортимент из мира красоты. Зато часто шутила, что после тридцати одного крема для лица станет маловато.

В зеркале на Дениса устало взирала его затасканная, постаревшая копия. Тусклые глаза с темными кругами, припухшие веки, легкая желтизна синяков, небрежно подстриженная борода. Еще недавно внешний облик едва волновал Дениса, но теперь каждая деталь вызывала у него недовольство. В прошлом он выглядел лучше: свежее, сильнее, жизнеспособнее, что ли. Его отражение служило отличной демонстрацией ушедших лет.

Появившись на кухне через пару минут, Денис застал Катю с бутылкой виски в руках. Посмотрев на него, она вернулась к своему занятию: поставила на столешницу перед собой стаканы и начала откручивать крышку, так ничего и не сказав.

Проигнорировав стол, Денис встал напротив Кати и облокотился на кухонную тумбу слева от себя. Наблюдал за ее приготовлениями — точнее был не властен отвести от нее взгляд, и думал. Пытался представить, как лучше начать тот разговор, ради которого сорвался сюда вопреки всем прежним мантрам о новой жизни без тоски о прошлом и безвозвратно утерянном.

В присутствии Кати мыслить здраво было тяжело. То и дело вспоминался их последний поцелуй — бессонными ночами Денис только о нем и думал, — глаз цеплялся то за упавший Кате на лицо локон, но за мелькнувшие в вырезе блузки ключицы. Фантазия слабела перед тем, что Денис не забыл из проведенных с Катей лет: о ней, о ее теле и сердце.

Употребление алкоголя вдруг показалось ему чересчур рискованной затеей.

— Знаешь, — сказал он непривычно молчаливой в этот вечер Кате, — лучше все-таки чай. А еще лучше — кофе.

Она часто закивала и резким движением опустила на столешницу бутылку. Та приземлилась с гулким дребезжанием.

— Я сейчас сварю. — Катя не смотрела на него, и Денис уже не сомневался, что она нервничает не меньше, чем он. — Нужно турку достать, я кофеварку еще не купила.

Неосознанно, по памяти, Денис потянулся к навесному шкафчику с посудой, просто желая помочь, и вместе с ним к той же дверце потянулась Катя, секунду назад включавшая чайник. Они замерли, соприкоснувшись рукавами, прямо как у Цветаевой. И в унисон тяжело вздохнули.

Их легшие на ручку дверцы пальцы, оказавшись столь близко, переплелись сами собой, будто подчиняясь внешней силе. Медленно развернувшись, Денис осторожно привлек Катю к себе. Просто не смог удержаться. Она поддалась и сделала к нему шаг. Не возражая и ничего не говоря.

Так они и стояли. Крошечными, несмелыми подступами притягивали к себе один другого каждую долю секунды, пока свободного пространства между ними не осталось.

Спокойствие накрыло Дениса с головы до ног вместе с чувством полной принадлежности — он, наконец, был на своем месте. Там, где должен быть. Там, где совершенно хорошо. Йоги, достигнувшие просветления, сумели бы понять его состояние лучше, чем кто-либо.

На кухне тикали часы и гудел холодильник. Забурлила закипевшая вода, щелкнула кнопка выключения чайника, за окном взвилась истеричная сигнализация одной из машин, но Катя и Денис оставались неподвижны и безмолвны.

Все что было важно — дотрагиваться друг до друга. Быть в одном тепловом поле. Вбирать в легкие запах родного человека и чувствовать, как эйфория и необъяснимая боль во всем теле сливаются в единый восторг где-то на краю сознания.

Напряжение покидало Дениса. Из вечно тяжелой головы убегали беспокойные мысли и изматывающие переживания. Словно Катя заставила все его тяготы раствориться в небытии. Мир исчез и ничего не значил.

Денис всей душой не хотел потерять этот впервые обретенный за пять с половиной лет покой. Катя, завозившись в его объятиях, судорожно вздохнула. Как будто была готова заплакать прямо сейчас.

— Прости… — вдруг заговорила она, продолжая утыкаться лицом ему в грудь. Сквозь ткань рубашки он хорошо чувствовал и жар ее дыхания, и шевеление губ, и проходящую временами по ее телу дрожь. — Прости, что меня не было рядом, когда…

— Кать… — Денис не понимал, о чем она говорит. Потребность, заслонившая собой остальные, — успокоить, избавить от боли, — помешала ему сразу вникнуть в смысл прозвучавших фраз, но Катя продолжала:

— Я узнала через неделю после аварии. Мама… мама рассказала, что твои родители разбились.

— Кать… — попытался он снова, но она покачала головой, не позволяя прервать свои признания.

— …Я тогда разрыдалась. Сама не понимала почему. Ревела, как будто умер кто-то близкий. Я не осознавала, что плачу о тебе. О твоей боли. О том, что я не рядом. Не с тобой. И мне так жаль, Денис. Мне так жаль…

— Т-с-с, — зашептал он ей на ухо и стал раскачиваться на месте, стараясь ее успокоить. — Все хорошо.

— Пять лет, — произнесла она сипло. — Мы потеряли пять лет…

— Да, — согласился он, — потеряли.

— Я не знаю, что с этим делать. Что нам делать… — Денис чувствовал, как на спине натянулась ткань рубашки, словно Катя, хватаясь за нее пальцами, надеялась так устоять на ногах.

Он чуть отклонился назад, Катя повторила за ним. Когда их взгляды встретились, он наконец сказал то, что не мог не сказать:

— Давай попробуем еще раз? Катя, я… — Денис покачал головой, на миг теряясь в словах, но сумел добавить ровное и уверенное обещание: — Я больше не подведу, мне можно верить.

— Я… — Катя глубоко вдохнула и резко выдохнула, будто на что-то решаясь, прежде чем произнести: — Я знаю.

— Знаешь? — Он боялся поверить ее ответу. Не видел причин верить.

Не отпуская его взгляда, Катя объяснила:

— Поступки. Твоя жизнь последние пять лет. Я знаю, Денис, — повторила она твердо, убеждая уже его, а не себя. В ее глазах он видел хорошо знакомое, но когда-то угасшее сияние веры: в него и в них.

Крепче сжав Катю в объятиях, он поцеловал ее в макушку. Чувствам, которые он сейчас переживал, не было равноценного эквивалента языке, кроме почти не слышимого, сказанного в мягкие золотистые волосы:

— Катя… Моя Катя.