Глава 15
Италия. Сан-Биаджо
2005 год
Ты умеешь любить…
Зверски, голодно,
Отрезая пути к отступлению,
Отрезвляя циничным холодом
И ломая сопротивление.
Оставляя ожоги…
Пятнами…
В каждой клеточке…
По автографу
Там, под кожей…
Надежно спрятаны…
Несводимые иероглифы
Под копирку…
Такими же буквами…
Под броней изо льда и пламени
Не зажившими, старыми шрамами,
Что когда-то тебе оставила…
Нескончаемо…
До безумия…
Обещая однажды убить…
Очень нежно…
И непредсказуемо…
Ты умеешь МЕНЯ любить…
© Ульяна Соболева
Его не было несколько дней. Как передышка или глоток свежего воздуха. Ощущение, будто руки развязали и ослабили ошейник. Я даже вышла на улицу, гуляла в саду. Когда-то, будучи маленькой и наивной, я мечтала войти в этот дом невестой Сальваторе, а сейчас…сейчас я думала о том, что с радостью приехала бы сюда на похороны. ЕГО похороны. Даже представляла себя во всем черном, представляла, как опускают гроб в могилу и ставят огромный деревянный крест. С табличкой «Сальваторе ди Мартелли». Внутри меня взрывается триумф и адская боль.
А потом… Не знаю, что потом. Наверное, пошла бы в вересковое поле, раздвигая руками мягкие колосья, ступая босыми ногами по теплой земле. К воде. Шла бы вперед, все дальше и дальше, глубже и глубже, пока свобода не станет врываться в легкие, и мое легкое, чистое тело не ляжет на мелкую гальку, устилающую дно, и сквозь толщу воды я буду видеть голубое небо и колышущиеся колосья вереска, а вдалеке слышались бы наши голоса… Верзилы и маленькой девочки. Ведь она не смирилась бы с его смертью. Она бы не смогла жить дальше без него…
Пение птиц и свежий воздух бодрили и создавали иллюзию свободы. Но на самом деле я по-прежнему в тюрьме, изменились лишь условия пребывания в ней. Мой Палач дал мне иной статус и права. Теперь слуги не смотрели мне в глаза, склоняли головы и выполняли мой малейший каприз. Наверное, Паук, считал, что таким образом можно стереть все кровавые воспоминания из моей памяти.
Ноги сами понесли к беседке и яме за ней. Но меня ожидал интересный сюрприз – никакой ямы уже не было. Ровная земля, трава и клумбы с… вереском. Сердце тихонько дернулось. Восторг вперемешку с суеверным страхом. Как будто внутри меня живут два человека. И каждый испытывает совершенно полярные эмоции… и от этого можно сойти с ума. Так не бывает. Невозможно так люто любить и так же люто ненавидеть.
– Он приказал закопать ее, когда ты сбежала… Закопать вместе с тремя охранниками, которые пропустили машину с мусором без тщательной проверки.
Голос Марко заставил резко обернуться, и внутри кольнуло жутким ощущением собственной вины. Сколькие еще умрут из-за меня? Как долго будет продолжаться это безумие? Я приношу людям горе, боль и жуткие потери. Тащу за собой шлейф горя и боли, черный шлейф вечности.
– А потом посадил здесь вереск. Лично. Копал землю руками и таскал воду ведрами. – Марко прошелся к клумбам и тронул цветы носком туфли. – За ними следит садовник… У этих цветов…, – он засмеялся, – свой собственный раб. Он приходит каждый день и на коленях ползает в этой клумбе, выбирает сорняки.
И мне не понятно – он то ли насмехается, то ли говорит с горечью.
Марко изменился за это время. Ушла сильная бледность с лица, пропали страшные синяки под глазами. Спина стала ровнее, он снял очки и даже начал казаться симпатичным. Наверняка, девушки находят его привлекательным. В элегантной рубашке, модных штанах и с длинной прической он казался чуть старше и серьезнее. На его щеках такая же легкая щетина, как раньше носил Сальва. Они даже стали чем-то похожи. Словно копия брата, только нарисованная пастельными карандашами с другого ракурса.
Но, наверное, трудно избавиться от воспоминаний и привычных ощущений. Для меня Марко остался болезненным юношей, с сутулой спиной, толстыми очками, вызывающий щемящую жалость. Как младший брат… но еще больше (наверное, стыдно так думать) он мне напоминал больную собаку с преданными глазами, ласковую и немного раздражающую фанатичной любовью. Да, я знала, что Марко меня любит. Женщины всегда такое видят и чувствуют. Но его любовь… она не вызывала уважения, не вызывала ничего, кроме отчаянного желания избавиться от нее. Как будто тяготила, заставляла чувствовать себя обязанной.
– Ты изменился. Почти не похож на себя прежнего. Вырос, возмужал.
Наверное, для него это прозвучало, как комплимент, и он улыбнулся. Похож все же на Сальву. Улыбка преображала его лицо. Она ему шла намного больше, чем вечная скорбь и озабоченность неземными материями.
– Да, мне намного лучше. Занялся спортом, изучаю право и уже помогаю отцу. Теперь я веду всю юридическую документацию семьи.
Гордится и доволен собой. Даже я за него порадовалась. Они оба фанатично любили своего отца и им было важно его мнение. Когда-то Марко рассказывал ей о том, как отец похвалил его за удачно сданные экзамены, и эта похвала была сродни полету.
– Ты молодец. Ты всегда был хорошим и целеустремленным мальчиком… Спасибо тебе за помощь. Без тебя я бы не смогла сбежать… Ты так много сделал для меня, Марко.
Парень подошел к одному из цветков вереска и вдруг безжалостно его раздавил подошвой ботинка.
– Она была напрасной! Ничего не вышло!
– Ну почему? Два года свободы многое для меня значили. И если бы не ты, у меня бы их не было.
Парень поднял голову и мрачно посмотрел мне в глаза.
– Теперь ее у тебя никогда не будет! Ты стала его женой!
Прозвучало очень зло, необычайно зло для Марко. Я привыкла видеть его другим. Мне всегда казалось, что он добрый и нежный мальчик. Не способный на ярость. Наверное, я во многом ошибалась. И в отношении него тоже.
– Да…теперь я стала женой твоего брата.
Раздавил еще один цветок.
– Поздравляю.
– Спасибо.
Говорить о том, что это было против моей воли, бесполезно. Он и так все знает, и поэтому его злость мне непонятна. Как будто в этом браке есть и доля моей вины.
– Если бы ты поехала туда, куда сказал я – он бы тебя не нашел! – и тут же ушел от конфликта. – Ладно. Мне пора. Надо рассматривать иски против отца.
Развернулся и направился в сторону дома, а я заметила, как он прихрамывает на левую ногу.
– Марко!
Обернулся.
– Я рада, что у тебя все хорошо… прости, что так эгоистично оставила тебя без донора.
Продолжил идти к дому, а я смотрела на раздавленный цветок и чувствовала его удушливый запах. Теперь он ассоциировался у меня только со смертью.
***
Теплые струи воды падали на разгоряченное тело. Летняя жара никогда раньше не напрягала, а сейчас казалась удушливой и сводящей с ума. Кондиционеры в огромном доме, конечно, спасали, но после улицы тело казалось липким и грязным. Прохладная влага остудила голову, заставила расслабиться напряженное тело.
Закрыв глаза, я намыливала кожу мылом… но даже оно пахло вереском. Моя комната, постельное белье, цветы. Все сиреневого цвета. Как будто Паук устроил культ этого оттенка во всем доме.
Прислонилась лбом к мраморному кафелю и прикрыла глаза. В очередной раз обуреваемая горьким разочарованием и тоской. Единственный мужчина, которого я желала, моя первая и единственная любовь, оказался моим врагом, причиной моего сиротства, моей болью, стыдом и сожалением… И никогда нам не быть вместе. Между нами могилы наших близких, между нами реки крови, между нами невозможность… А ведь когда-то я любила слышать тихое «Вереск» его голосом. Даже в моем имени было это сокровенное сумасшествие. Вся яростная страстность его дикой натуры.
Он растоптал все мои мечты… О, как же я ненавидела его и за это тоже… Возможно, даже больше, чем за смерть моих родителей. Ненавидела за то, что он… он был их палачом. Их и нашей любви. Лишил меня права любить его, хотеть… быть с ним счастливой и не презирать себя за это.
Закрыла глаза, принюхиваясь к запаху мыла, поглаживая его пальцами. В душе всплеском былая нежность к воспоминаниям и зависть к прошлому, где мы были такими беззаботными. Сквозь прозрачную массу просвечивался цветок, окруженный тоненькими трещинками, как паутиной.
– Ты пахнешь намного слаще. Каждый твой волосок, каждая мурашка на твоей божественной коже сводит с ума своим диким ароматом… Два года вдали от тебя были адом. Два года я землю рыл, чтобы найти тебя, Вереск. Тебе никогда от меня не спрятаться… я, как животное, найду тебя по запаху.
Хриплый голос над затылком, и по телу прошла дрожь. От неожиданности пальцы разжались, но большая, смуглая ладонь поймала кусок мыла. Я услышала, как он шумно к нему принюхался, а потом так же потянул запах моих волос.
– Чертовая ерунда по сравнению с оригиналом… Оно сделано на заказ, – горячая ладонь скользнула по моей спине, вдоль позвоночника, – из того самого вереска. Я скучал по тебе…
Ткнулся лбом мне в затылок, смял волосы жадной рукой.
– Уйди! – настойчиво, стиснув челюсти и сжав руки в кулаки. Осознавая, что он видит меня сейчас совершенно голую… и я беззащитна против него. Эта беззащитность вызывает панический ужас стать ему покорной. Как и его нежность. Она намного страшнее ярости.
– Я только пришел, – прошептал над самым ухом и сильно укусил за мочку, заставляя вздрогнуть. Пальцы очертили каждый позвонок, вызывая мурашки на коже.
– Я искал сравнение с тобой, я трогал самые дорогие шелка, самый великолепный атлас и… ни хера… они шершавые, по сравнению с твоим телом.
– Не смей ко мне прикасаться своими мерзкими лапами!
Услышала ядовитый смешок, и ладонь перестала прожигать ментальные раны на моей спине.
– Для того, чтобы оттрахать тебя, мне не нужны руки! Запомни, Вереск, я могу заставить тебя корчиться от удовольствия, не прикасаясь пальцами.
– Убирайся!
С облегчением ощутила, как он отстранился, и тут же дернулась, когда сильная струя душа прошлась вдоль позвоночника и ударила по ягодицам. И он тут же развернул меня лицом к себе.
– Гуляла сегодня по двору? Устроила себе экскурсию?
Тяжело дыша, стараюсь не смотреть на его мокрое лицо, на голое мощное тело. Он пахнет потом, парфюмом и сигаретами. Мне кажется, что его смуглая кожа, если тронуть ее губами, такая же соленая, как мои слезы.
– Сходила на братскую могилу? – дышит мне в губы. – Видела, сколько там цветов?
– Ты жуткое чудовище.
Смотрит на мою грудь, на мои губы, на мой живот, и ноздри начинают раздуваться, губы кривит звериный голод. Только на его лице можно прочесть такую болезненную и пугающую по своей силе страсть, доводящую до трепета.
– Подними руки, Вереск!
– Нет!
– Нет? Кого мне там закопать еще? Может быть, привезти священника? Или твоего бывшего жениха выдернуть из реанимации, где ему пересадили почку, и закопать живьем у тебя на глазах?
– Он жив? – воскликнула я.
А Паук сдавил мое запястье до хруста.
– Как думаешь, на чьи деньги? Все ради тебя, девочка. Радуйся тише. Не вынуждай меня пожалеть об этом. Подними руки.
Медленно подняла руки вверх, и он сдавил их своей ручищей вместе над моей головой.
– Вот так. Умная, послушная девочка.
Струя воды прошлась по моим ключицам, по груди, по соскам, заставляя закусить нижнюю губу от невыносимо сильных ощущений. В этот раз не было медленности, в этот раз все случилось очень быстро. Напор воды устремился мне между ног с такой мощью, что шанса увернуться, вытерпеть, избежать не осталось. Я ощутила безжалостную вибрацию воды и жадно жестокие губы Сальвы на своих губах. Он водрался в мой рот, удерживая за руки, вламываясь языком между стиснутых зубов, кусая мой язык, толкаясь в небо, вылизывая десна и вращая струей воды вверх-вниз неумолимо быстро.
Проклятый, развратный дьявол. Порочный, наглый, циничный. Он прекрасно знал, что делает. Чувствуя приближение необратимого удовольствия, начала вырываться, дергаться всем телом, но он, удерживая насильно за руки, устремил воду туда, где от наслаждения все горело, разрывалось, пока я не затряслась, не задергалась в едчайших конвульсиях оргазма. Сокрушительного настолько, что ему пришлось подхватить меня за талию, удерживая, чтоб не упала, заглядывая мне в пьяные глаза.
– И ни одного прикосновения мерзкими лапами.
С гадским триумфом, не удержалась, подалась вперед и изо всех сил укусила за губу, так, что его кровь брызнула мне в рот. В ответ услышала тихий смех.
– Вкусно? Нет ничего слаще крови врага, Вереск. – вытер губу и вдруг схватил меня за волосы, опуская на колени, заставляя тут же зажмуриться, когда его вздыбленный член оказался на уровне моих глаз. Никогда не видела мужской половой орган настолько близко, не ощущала мускусный запах голой плоти так явственно. Стало страшно и сердце заколотилось с адской силой. – Открой глаза! Не зли меня!
Подняла веки, заливаясь краской, видя перед собой сильные ноги, плоский живот, выбритый пах, гладкую мошонку и сам пенис. Он подрагивает у моего лица. Покрытый сеткой выпирающих вен, пульсирующих под тонкой кожей, слегка сдвинутой с большой, налитой кровью головки, похожей на огромную спелую черешню. Судорожно глотнула воздух… не веря, что он мог быть во мне и не разорвать на части, не покалечить. Испытывая фантомную боль внизу живота и адское желание сбежать прямо сейчас… и в то же время порочную, развратную завороженность с мыслями о том, что этот дьявол прекрасен везде. О том, что он создан для того, чтобы погубить мою душу, мое сердце, сломать меня навсегда…
– А теперь отдавай долг… возьми его руками и открой рот.
Я презрительно скривилась, изображая рвотный рефлекс.
– Ты мне отвратителен! Пусть это делают твои грязные шлюхи!
И улыбка пропала с лица Сальвы. На нем появилось то самое страшное выражение невыносимой звериной жестокости. Рывком, за волосы поднял меня на ноги, всматриваясь в мои глаза тем самым, жутким взглядом чокнутого маньяка.
– Сама приползешь и будешь просить отсосать.
– Никогда!
– Никогда не говори НИКОГДА, Вереск. Приползёшь. Я обещаю!
– Скорее сдохну.
– И не мечтай!
Развернул спиной к себе, вдавил животом в кафель.
– Пришло время исполнить супружеский долг. Громко и с криками.
И, да, я закричала, когда почувствовала, как его член надавил на вход во влагалище. Посмотрела на сильные пальцы на кафеле, напряженные до белизны, на свое лицо, отраженное, как в зеркале, на его дикий оскал и закричала:
– Нет… пожалуйста… нет…. Ты убил всех, кто мне дорог… не убивай и меня… не убивай. – слезы покатились по щекам. – Я не хочу так… не могу так.
– Бл********дь! – несколько раз ударил кулаком по плитке. Сзади хлопнула дверь, а я смотрела, как его кровь стекает по серо-сиреневому мрамору и капает в воду.