Глава 19
Китай. Шанхай. 2005 год
Прощать убийцу – значит убивать.
(с) Шекспир. Ромео и Джульетта
Бабочки машут рванными крыльями.
Бьются отчаянно в паутине безумия,
Плачут и стонут, кричат от бессилия…
Строчки все белые, грязно– стерильные…
ЧастОты не ловят, настал апокалипсис.
Где-то в душе сигналы бедствия…
Ранами в памяти задержалася
Скорее не боль, а ее последствия…
Ближе нельзя… Ты и так под кожей
Пальцы мои-твои…я не думала,
Все невозможное было возможным…
Взрывом твое-мое безумие.
Правда так часто ложью кажется,
Плюсы похожи на стертые минусы.
Но не порвется и не развяжется…
Прозрачная нитка больной одержимости…
Точками, знаками, текстом, матами.
Вечными "если бы" обреченные.
Полусловами лишь нам понятными…
К высшей заранее приговоренные…
Ульяна Соболева
Мы поселились в гостинице. Это был огромный, невероятный небоскреб, уходящий шпилями в небо. Наш этаж где-то посередине с видом на море, которое напоминало своей застывшей гладью зеркало. Казалось, я его вижу из окна самолета. Никогда не бывала на такой высоте.
Страшно, и дух захватывает. Но Сальваторе был прав, здесь мне казалось, что все самое жуткое осталось в другом месте, как будто я смогла временно перешагнуть темноту. Отстраниться о нее. И эти колосья вереска в вазах, запах лаванды, сиреневая постель и белые ковры, в которых ноги утопали по щиколотку. Я словно избавилась на время от ненависти и призраков, душивших меня стонами о возмездии. Стало легче… я позволила себе побыть какое-то время Вереск без мучительных угрызений совести. Совсем чуть-чуть.
– Тебе нравится?
Его голос, как всегда, будоражит, вызывает сладкую истому внизу живота, обволакивает туманом тягучего, непреодолимого влечения.
– Да. Здесь очень красиво. Сказочно. Я мечтала побывать в Шанхае еще в детстве.
– Ты рассказывала, я помню.
– Казалось, что тебе неинтересна моя болтовня с Марко.
– Тебе казалось…. Мне было интересно все, что касалось тебя.
Стал позади меня, опираясь ладонями на стекло, выдыхая мне в затылок, вызывая вихрь мурашек своей близостью. Я не верила ему, не верила ни единому слову. Такие, как Сальваторе, играют с женщинами, удовлетворяют свои потребности и умеют красиво говорить. Я слышала, как он умеет соблазнять… как умеет шептать своим дьявольским голосом. Как тогда Лауре.
– Когда я уехал в Америку, – пока он говорил, его длинные пальцы ласкали мои волосы, – и жил у дяди, я каждый день рисовал наш дом. В тетради. Старой общей тетради, найденной в комнате тетки Мардж, – кажется, он заплетал мои волосы в косу, и мне это нравилось. Чувствовать нервные, длинные пальцы Сальвы, позволять ему трогать себя и позволять себе наслаждаться этими прикосновениями, – вначале продумал, каким будет фундамент, потом стены, окна и комнаты. Я никогда не учился этому… никогда не был художником. Но я видел, каким он будет, наш дом… Уже тогда я знал, что ты принадлежишь мне.
– И где… этот дом теперь?
– Не знаю. Кажется, я привез тетрадь с собой, но она исчезла.
Потому что ее не было, и он мне лжет. Потому что рот Сальваторе ди Мартелли источает только яд.
– У нас не может быть общего дома, и ты это прекрасно знаешь. Твоя усадьба для меня тюрьма… а у меня нет ничего своего.
Ладонь скользнула по моей шее, лаская, касаясь очень нежно кожи.
– Наш дом там, где нам хорошо… мне хорошо с тобой везде.
Развернул к себе, убирая волосы с моего лица, рука потянулась за колоском в тонкой, высокой, белоснежной вазе. Достал его и провел по моей щеке, прожигая своим огненным, черным взглядом. И я знаю, что сейчас будет. Знаю, потому что мое тело мучительно отзывается. Особенно когда колосок скользит по ключицам и западает за ворот халата. Все эти несколько дней Сальва отсутствовал. Я слышала, как ему звонят, как он говорит по-английски, как договаривается о встрече. Он уезжал по своим делам и возвращался почти под утро, а я делала вид, что крепко сплю, и он не будил меня. А утром снова слышала, как он уходит. Злилась, утыкаясь лицом в подушку. Никакой это не медовый месяц. Просто потащил с собой… и запер в четырех стенах. Я слышала его разговор с одним из китайцев. Слышала как-то спросил – возьмет ли он меня на встречу, и Сальва ответил, что на переговорах женщине не место.
– С кем встречается твой брат?
Спросила у Марко за завтраком, пока тот рассматривал свежую газету на веранде, где мы встречались каждое утро.
– С неким господином Джаном Хён. Тебе это ни о чем не говорит.
– Да, ни о чем. И зачем им встречаться?
– Ты знаешь, что такое триада?
– Нет. Впервые слышу.
– Это китайская мафия. Так вот Джан Хён один из самых влиятельных людей в триаде.
Марко, не глядя на меня, положил газету и отпил чай.
– Разве Сальваторе не рассказывал тебе?
– Нет… мы с ним не обсуждаем его дела.
– Ну да. У вас есть более интересные занятия.
Я положила десертную ложку на блюдце и посмотрела Марко в глаза.
– Что ты имеешь в виду?
– Всего лишь то, что, кажется, твой брак все же может стать счастливым.
– К чему ты мне это говоришь?
Марко встал из-за стола и отошел к окну. Раздвинул шторы-жалюзи, открывая вид на море.
– Я думал, ты хочешь свободу.
– Зачем хотеть чего-то недостижимого?
– Нет ничего недостижимого, если хотеть!
– Я хочу! Но это ничего не изменит. За мной не прискачет принц на белом коне и не заберет из логова дракона, не разверзнется небо, и добрая фея не наколдует мне счастья. Так чего мне хотеть? Мне не жить? Не дышать?
Марко повернулся ко мне.
– Главное, что ты по-прежнему этого хочешь.
Сказал он и вышел с веранды. С каждым днем он казался мне все более и более странным. Казался каким-то отчужденным, как будто не от мира сего. И я не понимала его пространственных разговоров, его намеков и… его злости. А ее я чувствовала. Марко злился. И я не знала на что именно.
***
Это был первый день, когда Сальваторе остался со мной. И я испытывала разочарование в самой себе за то, что где-то в глубине души рада этому и соскучилась по нему. И в то же время хочется сказать, чтобы убирался. Что мне спокойней и лучше без него.
– Поехали… купим тебе вещи и погуляем по сказке, малая.
Отобрала у него колосок и отшвырнула в сторону. Улыбается. Нагло, самоуверенно. Знает, что возбудил этими прикосновениями, и наслаждается своей властью.
– Не хочу. Мне нравится здесь.
– Тогда сиди одна в этом номере. Я вернусь только к вечеру перед приемом.
Направляется к двери, зная, что я побегу следом. Что не захочу сидеть здесь одна. Но я побежала не сразу. Дождалась, пока выйдет из номера, пройдет к лифту. В это время сдирала с себя халат, натаскивая через голову очень легкое льняное платье и на ходу обувая сандалии. Догнала его возле лифта. Не смотрит на меня, смотрит на табло, где меняются этажи, пока кабинка едет к нам.
Украдкой бросаю на него взгляды. Он не похож на себя. На нем нет неизменно черных вещей. Он одет иначе, как-то небрежно, легко. Сейчас он очень похож на того Сальву, который впервые появился в нашем доме, который спасал волчонка и назвал меня Вереск. Придержал рукой дверцы лифта, пропуская меня вперед, но едва они закрылись, вдруг вдавил меня в стену, наваливаясь сверху, впиваясь в мой рот своим вечно ненасытным, чувственным ртом, сжимая мою грудь обеими руками, расстегивая пуговки платья, обхватывая голую грудь и сдавливая соски, лаская их большими пальцами. Потом так же резко отпустил, когда лифт остановился на каком-то этаже. Я едва успела выдохнуть и держалась за стену, чтобы не упасть, тяжело дыша, зная, что у меня мокрые губы, всклокочены волосы и торчащие соски, которые я прикрыла, сложенными на груди руками.
В лифт зашла пожилая пара китайцев. Они многозначительно посмотрели на нас, потом друг на друга и улыбнулись. Я тут же поправила волосы и ворот платья, а элегантная старушка указала мне маленьким пальчиком на неправильно застегнутую пуговку.
Когда мы выходили из лифта, она шепнула мне по-английски:
– Когда-то мой муж успевал отлюбить меня, пока лифт спускался на первый этаж. Это было так чертовски прекрасно. Наслаждайтесь молодостью. Дорогуша. Любите… пока можно. И… пока нельзя!
И подмигнула. Вся краска прилила к щекам. А Сальва уверенно взял меня за руку, увлекая к машине.
Нет, мы не пошли по шикарным бутикам. Мы поехали вместе с невысоким, седым гидом и охранниками на рынок тканей с небольшими магазинчиками, стоящими вплотную один к другому. С яркими неоновыми вывесками, снующими туда-сюда людьми и такими же сочными тканями, и нарядами в витринах.
– Что мы здесь делаем?
– Выбирай любую ткань, и тебе здесь же из нее сошьют платье.
– Любую? – с неверием спросила я.
– Любую, малая. Какую хочешь.
Я осмотрелась по сторонам с видом заворожённого ребенка, попавшего в лавку драгоценностей и игрушек. Вначале робко осматривала рулоны, трогала нежнейший шелк. Потом осмелела, прикладывала к себе, и смотрела на Сальву, он отрицательно качал головой, и я брала другую ткань. Пока не выбрали белый тончайший шелк с золотистой ручной вышивкой.
Сальваторе о чем-то поговорил с продавцом, и швея принесла высокий стул, на который влезла и принялась обмеривать меня со всех сторон, тут же выкраивая на столе. Меня отвела в небольшую примерочную, где я разделась до нижнего белья.
Он зашел следом за мной, задернул штору и оттеснил меня к зеркалу.
– Я думал об этом целое утро.
– О чем? – томно глядя ему в глаза, чувствуя, как меня утягивает эта черная бездна, как немеют кончики пальцев и становится влажно между ног.
– О том, что хочу тебя трахнуть.
Прошептал горячо над моим ухом, проникая под резинку трусиков, вниз, к влажной плоти, заставляя мои глаза закатиться.
– Уже мокрая…, – хриплым шепотом, наглаживая складки плоти, чтобы внезапно резко войти внутрь и поймать мой стон. Тут же вытащил палец, облизал его и, подмигнув мне, вышел из примерочной. Ублюдок! Сволочной, самоуверенный, гадский паучара!
– Вам принести воды, синьора? – услужливо спросила на ломаном английском продавец.
Я кивнула и попыталась унять тяжелое дыхание. И там внизу все горит, как будто обожженное ядом.
– Давайте помогу вам примерить платье.
Меня одели в шелковый наряд, прилегающий к телу и подчеркивающий фигуру. С длинными рукавами, расширяющимися возле кистей рук, приталенное платье и высокий разрез спереди, обнажающий ногу почти до бедра.
– Синьорита прекрасна в этом наряде.
– Как Луна. – поддакнул ей продавец.
Но что мне их лесть… у меня есть свой индикатор, у меня есть свой оценщик… его горящий, дьявольский взгляд, скользящий по моему телу, красноречивей любых слов.
– Запакуйте.
В машине мы ехали молча. Он смотрел в окно со своей стороны, а я со своей, но, когда его ладонь легла на мое колено, я инстинктивно сжала ноги вместе.
Усмехнулся и, схватив меня за руку, прижал к своему паху. Вначале хотела одернуть… но пальцы невольно сдавили каменную плоть. Шумно выдохнул и стиснул мое запястье. Что-то сказал водителю и снова посмотрел на меня, а потом нагло и цинично спросил.
– Трахнуть тебя сейчас или ночью?
От этого вопроса по всему телу прошла волна электрического тока, и я одернула руку, сжала в кулак. Тоже отвернулся к окну.
– Поезжай к рынку драгоценностей и останови возле здания с панорамой. Мы будем смотреть на Шанхай. Да, Вереск?
– В центре города не так спокойно. За вами сможет следовать только одна машина. Я бы усилил охрану.
– Не надо машин. Хватит двух человек.
– Но…
– Я сказал – хватит двух!
Наверх мы шли по каменным ступеням. Совершенно одни в каком-то немыслимом старом здании, и, мне кажется, толпы туристов, оставшиеся внизу, так и остались там, потому что Сальваторе купил это время для нас, и машины охраняли вход в здание.
Затащил меня за руку на один из пролетов и дернул к себе.
– Ночью или сейчас? М?
– Никогда! – ответила дерзко, вздернув подбородок.
– Никогда?
– Никогда!
Схватил за талию и усадил на перила, рывком развел ноги в стороны и прежде, чем я успела что-то сделать, прижался ртом к моей промежности, закрытой тонкой тканью трусиков.
– Кто-то увидит… – жалобно, пытаясь оттолкнуть.
– Не увидят. Я купил для нас трое суток. Даже когда мы уйдем отсюда, это место все еще будет оставаться нашим.
Содрал трусики и развел мои ноги еще шире.
– Хочу смотреть на тебя.
И смотрит. Нагло, с нескрываемым голодным интересом. Провел пальцем по нижним губам, и я вся взвилась от этого прикосновения.
– Если бы ты видела, как ты течешь для меня. – наклонился и провел осторожно языком, и я тут же сжала колени. Вскинул голову… Боже мой, какой же порочный этот взгляд, эти влажные губы.
– Да, я помню. Никогда.
Облизал губы и склонил голову еще ниже. А я посмотрела на его лицо, на его руки, сжимающие мои белые бедра, контрастом с его смуглой кожей, и меня пронизало острым, первобытным желанием. Неуправляемо сильным, едким.
Содрогнулась от прикосновения языка. Застонала так надсадно, что горло словно обожгло этим стоном. Безумно захотелось подставить себя этим губам… мне кажется, я могу их представить, могу увидеть, как они касаются меня там, внизу. Как кончик его языка цепляет чувствительный узелок нарочито мягко, слегка.
И снова поднимает голову, чтобы смотреть на меня. Дразнит. Одним своим взглядом сводит с ума. Война продолжается. Она безжалостна всегда и во всем… Он хочет доказать мне, что я хочу его… и знает, что я хочу его.
Хочу ощутить эти губы вокруг клитора и затрястись от надвигающегося оргазма, от остроты этих умелых ласк. И он это делает. Обхватывает губами, всасывает, ритмично, нарочито медленно и тут же отрывается снова.
Тяжело дыша, смотрю на него сверху вниз, чувствуя, как соски натянули материю платья, как свело судорогой низ живота, как хочется закричать от яростного возбуждения.
– Или все же сейчас?
Поднимается к моему лицу и поглаживает складки плоти.
– М, Вереск? Хочешь кончить мне на язык? Сейчас?
Закричала, приняв в себе его пальцы, сжала их изо всех сил с нарастающей дрожью безумия. Как сумасшедшая, хватая воздух губами, умоляя про себя не останавливаться, чувствуя, как жадно таранит плоть, но он, конечно же, остановился и, поигрывая кончиком языка, прищурившись, смотрел мне в глаза.
– Скажи… сейчас. Скажи, чтоб я трахнул тебя языком сейчас.
Я почти плачу. Жалобно смотрю ему в глаза и ненавижу себя за это.
– Я вылижу каждую твою судорогу, вылижу твой оргазм. Вот так…
И снова вылизывает пульсирующий клитор, причмокивая горячими губами, скользя по нему языком, не прекращая толчков пальцами, заставляя сжиматься и невольно извиваться под этой пыткой, тянуться за его языком, дарящим невыносимое удовольствие. Пока не ощутила укус… и не всхлипнула от разочарования, глядя, как оторвался от моей плоти. Его лицо, мокрое от слюны и моих соков. Он жадно и пошло облизывается. Я не просто пульсирую. Меня разрывает, мне больно. Я так хочу, что больше ни о чем не могу думать.
– Сейчас…, – шепотом под его ликующий взгляд.
– Сейчас хочешь кончить мне на язык?
– Сейчас…хочу кончить тебе….на язык.
Он опять всасывает ртом набухшую, раздразненную плоть. Всасывает клитор сильно, ритмично, толкаясь пальцами все быстрее, подводя к бездне, сбрасывая в самое пекло.
– Кончай, малая!
Хриплым приказом, и меня до боли простреливает утонченно острым, разъедающим оргазмом. От сильной судороги выпрямляюсь, впившись в перила, запрокинув голову, вытянув назад шею до боли с каким-то невероятно гортанным криком. Моя плоть сокращается с такой силой, что кажется, это причиняет боль. Сдернул с перил, впечатал в стену и сильным толчком вошел в меня, закусил сосок через ткань платья и тут же дернулся. Изливаясь внутри.
– Ты…ты все еще сжимаешься…., – простонал мне в губы, – такая сладкая.
Целуя меня с моим же вкусом. По моим щекам катятся слезы долгожданного, сумасшедшего облегчения, и все тело вздрагивает. Нежно ответила на поцелуй, впиваясь в его волосы пальцами.
– Все еще…несчастна? – спросил, потираясь щекой о мою щеку.
– Да, – прошептала и потерлась в ответ….
Мне нужна передышка. Мне нужны силы, чтобы решить, как все будет дальше… силы воевать с ним насмерть.
Потом мы еще долго смотрели через подзорную трубу на город, на море. Мне казалось, что время остановилось, казалось, что меня больше не сжигает ядом ненависти.
***
Мы идем по узкой улице, куда-то к парковочным местам. Сзади охрана, впереди все тот же гид.
Сальва держит меня за руку, и сейчас мне кажется, что я могла бы на какое-то время забыть… что могла бы представить нас с ним вместе.
– Споешь для меня сегодня?
Остановился и посмотрел на меня, поглаживая тыльную сторону ладони.
– Что спеть?
– Ту песню, которую ты пел, когда поранил меня ножом.
– Какую? – очертил пальцами мою скулу, взял за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. – Я пел тебе много песен той ночью. Я пел их до самого утра.
– Я…плохо помню слова.
– Эту?
Don't you cry tonight
I still love you baby
Don't you cry tonight
Don't you cry tonight
There's a heaven above you baby
And don't you cry tonight*1
Кивнула, глядя ему в глаза, видя собственное отражение. Чувствуя, как горит все внутри, как меня переполняют дикие эмоции, когда он поет этим хриплым голосом, когда его чувственные губы произносят слова любви…
Черная, тонированная машина выскочила из-за поворота. Опустилось стекло, и человек в черных очках, с автоматом в руках прошелся очередью по нам. Звук как будто сплелся вместе с музыкой в моей голове, вместе с завораживающим голосом Сальваторе, вместе с чьими-то криками и ударами пустых гильз об асфальт.
Это было неожиданно, это было так быстро, что я не успела закричать, только увидеть, как Сальва отшвырнул меня к стене, заслоняя собой, как упали несколько охранников, как он выхватывает пистолеты откуда-то сзади и стреляет вслед уезжающей машине.
If we could see tomorrow
What of your plans
No one can live in sorrow
Ask all your friends
Times that you took in stride
They're back in demand
I was the one who's washing
Blood off your hands *2
Я стою у стены и смотрю на него, мои руки прижаты к верху живота, они мокрые. Я не знаю, почему они мокрые. Не знаю, почему все, что я вижу, скользит вверх, и я сползаю на тротуар. Сальваторе повернулся ко мне и вдруг смертельно побледнел, швырнул оружие, бросился вперед, подхватывая меня налету, не давая упасть, сдавливая мои мокрые руки. Он смотрит то мне в глаза, то куда-то на мое тело и снова в глаза.
I know the things you wanted
They're not what you have
With all the people talkin'
It's drivin' you mad
If I was standin' by you
How would you feel
Knowing your love's decided
And all love is real*3
– Вереск….Вереск… – шепчет его рот, то ли он кричит. Сжимает ладонью мое лицо, его глаза мокрые, блестящие, лицо искажено страданием… Паук плачет? Он умеет плакать? – Вереск… не закрывай глаза! Слышишь? Не закрывай! Пожалуйстаааа…. не закрывай!
Поднимает рывком на руки, прижимая к себе, целуя мои волосы, мое лицо. Отрывисто, лихорадочно. Он мычит, как от адской боли.
– Вместе! Помнишь! Без меня нет! Вереск!
An don't you cry tonight
Don't you cry tonight
Don't you cry tonight
There's a heaven above you baby
And don't you cry tonight*4
Я слышу его голос, чувствую сильные руки. Мне кажется, он кружится со мной на одном месте. И вокруг меня все кружится. Небо, дома, облака.
И теперь я вижу колосья, синее небо. Мы держимся за руки и куда-то бежим. Вместе.
– Я люблю тебя, Вереск. Я без тебя сдохну… люблю тебя, малая. Слышишь? Все будет хорошо… Посмотри на меня! Неееет!
– И я люблю тебя, Верзила… очень люблю.
Мне не слышно мой голос, но я точно знаю, что говорю это.
An don't you cry tonight
Don't you cry tonight
Don't you cry tonight
There's a heaven above you baby
And don't you cry tonight*5
___________________________________________________________
*1
Не плачь сегодня
Я по-прежнему люблю тебя, детка
Не плачь сегодня
Не плачь сегодня
Небеса над тобой, детка
И не плачь сегодня.
*2
Если бы могли встретиться завтра
Каковы твои планы?
Никто не может жить в печали
Спроси всех своих друзей
Времена, с которыми ты без проблем справляешься
Они возвращаются по первому требованию
Я был единственным, кто смывает
Кровь с твоих рук
*3
Думаю, мог бы жить в твоем мире
По прошествии лет
Со всеми теми голосами, что я слышу,
Но что-то умерло
И когда тебе нужен кто-то,
Мое сердце не отвергнет тебя
Многие кажутся такими одинокими..
Им некому поплакать в жилетку, детка
*4
Не плачь сегодня
Я по-прежнему люблю тебя, детка
Не плачь сегодня
Не плачь сегодня
Небеса над тобой, детка
И не плачь сегодня.
*5
Не плачь сегодня
Я по-прежнему люблю тебя, детка
Не плачь сегодня
Не плачь сегодня
Небеса над тобой, детка
И не плачь сегодня.
(с) Don't cry. Guns N' Roses