Глава 18

Италия. Сан-Биаджо

2005 год

Что есть любовь?

Безумье от угара,

Игра огнем, ведущая к пожару.

Воспламенившееся море слез,

Раздумье – необдуманности ради,

Смешенье яда и противоядья.

(с) Шекспир. Ромео и Джульетта

Ненавижу, люблю и зову.

Мы играем в жестокие игры.

Рвешь на части, за то что могу,

Улыбаясь вонзать в тебя иглы.

Ты мне душу вскрываешь, как вены,

Я в ответ сердце рву твоё в клочья,

Ядом лжи обожгу твои нервы,

Бьешь наотмашь, без правил, точно.

И разбитые губы в кровь

Вытираю украдкой ладонью.

Ярость, ненависть и любовь,

Рвется пульс, содрогается болью.

Слезы катятся от бессилия,

Соберешь их губами страстно,

К сексу жадному от насилия

Одержимый мной так опасно.

Я приму эту боль от тебя.

Ведь всегда есть риск заиграться.

Все равно ты найдешь меня

и в Аду, я могу не бояться…

© Ульяна Соболева

Перед отъездом ко мне зашел Марко. Он смотрел, как слуги собирают мои вещи, а я стою у окна, сложив руки на груди. Мне все равно куда мы едем. От себя не сбежать… а я знаю, что мы бежим. Как и мой отец когда-то. Сальваторе увозит меня из Италии. Я не идиотка, и я все понимаю. Это не свадебное путешествие. Потому что с нами едет и Марко. Потому что люди собирают вещи и выносят множество чемоданов, а всякие гости и тетушки спешно уехали еще несколько дней назад.

– Почему Китай?

Спросила тихо, не глядя на брата моего мужа.

– У Сальвы там дела.

Усмехнулась. Разве это могла быть поездка просто для нас. Конечно, у него дела. Очередная торговля чьей-то жизнью. Не знаю, как моя мать могла с этим мириться. Точнее, наоборот понимаю, почему мириться не хотела.

– Отца сегодня увозят в частный пансионат. Ему поставлен диагноз шизофрения и поражение мозга после инсульта!

После того, что случилось на день рождения Альфонсо, у того случился удар. Слуги шептались, что это из-за страшного скандала с сыном и объявленной войны между кланами.

Я провела пальцем по стеклу, глядя на влажный отпечаток. Когда-то я рисовала сердечки и писала первые буквы своего имени и ЕГО. Ставила заветный плюс. Потом, когда наступали холода, я могла выдохнуть горячий воздух, и надписи проявлялись на окне.

Когда Мами приказала вымыть окна, я плакала и просила ее этого не делать.

В голове зазвучал голос няни и моей мамы, как будто совершенно рядом, как будто они стоят за моей спиной:

«– Этот парень вскружил ей голову, Юля влюбилась в сына ди Мартелли. Самое страшное, что могло произойти с нами. Никогда не хочу с ними породниться, никогда!

– Если девочка любит, то как она может выбирать? Сердцу не прикажешь!

– Я тоже любила, и это была самая огромная глупость в моей жизни! Я не послушала свою мать и сбежала с Мишей… а могла выйти замуж за хорошего, трудолюбивого парня. Но мне вскружил голову бандит. За это я поплатилась слишком многим… Не хочу, чтоб она была несчастна!

– Нет ничего важнее права выбора, и насильно счастлив никто и никогда не был.

– Он принесет ей горе!

– Значит, это будет ее личное горе…»

– Он полностью отошел от дел. Теперь всем занимается Сальваторе.

Голос Марко заставляет тряхнуть головой и с сожалением отпустить образы.

– Мне все равно, что станет с твоим отцом.

– Это из-за тебя. Ты знаешь?

Я не понимала, осуждал ли он меня или просто рассказывал. Теперь я не так хорошо понимала Марко и не особо к этому стремилась.

– Ты едешь с нами?

– Да. Сейчас всем лучше уехать. Пусть все уляжется. Тем более в доме намечается ремонт. Сальва хочет полностью все переделать по эскизам нашей матери.

– Сколько человек… погибли? Той ночью…

– Около десяти.

– Разве они не ваши родственники? Джино не твой кузен?

– Они не Мартелли. Отец Джино представлял могущественный клан Палератти. Теперь начнется война. Мы должны быть к ней готовы.

Я продолжала водить пальцем по стеклу и услышала тихие шаги Марко позади себя. Потом увидела его отражение в окне.

– Ты смирилась, да? Покорилась ЕМУ?

Я перестала «рисовать» и посмотрела на золотистые лучи солнца, запутавшиеся в облаках.

– Я никогда не смирюсь.

– Ты…ты все еще жаждешь свободы? Ты его любишь?

Я вытерла все, что начертила, яростно оставляя только следы своих ладоней. Никаких плюсов больше нет, только минусы, только потери.

– Я все еще жажду свободы… и я понятия не имею, что такое любовь. Ее не существует.

– Существует… – как эхо, повторил последнее слово. – Я мог бы попытаться освободить тебя снова, ты…ты хотела бы этого?

В коридоре послышались шаги, и я догадалась, что вошел мой муж. Это странная способность чувствовать его на расстоянии, улавливать запах его кожи. Марко дернулся и стал белым, как мел.

– Болтаете?

С деланным весельем спросил Паук, потягивая виски из бокала и предлагая его Марко, тот отрицательно качнул головой и опустил взгляд. Рядом с Сальвой его младший брат уменьшался ростом, горбился, стирался. Становился снова сутулым, больным мальчиком, на которого жалко посмотреть. И Сальва… рядом с ним высокий, мощный, статный. С широкими плечами, сильным телом. Сегодня на нем белая рубашка, и она невероятно подчеркивает цыганскую смуглость его кожи и иссиня-черные волосы. Буйные, вьющиеся, непослушные.

– Я не пью.

– Конечно, мой правильный трезвенник брат. Мой святой Маркус ди Мартелли.

Потрепал его по волосам. Страшно. Да, Марко смертельно боится своего брата, боится, что тот услышал.

– Я рад, что ты согласился уехать с нами, несмотря на мое решение в отношении отца.

Краска возвращается к щекам Марко, он понемногу успокаивается.

– Тебе виднее, как правильно поступать. Отец болен… и должен проходить лечение.

– Он избил Вереск. Каждый, кто каким-либо образом тронет мою жену, будет жестоко наказан. Даже если он мне близкий родственник. Я его предупреждал.

Сальваторе подошел ко мне сзади, убрал волосы с моего затылка и наклонился к моему уху. Но нет, он не говорил шепотом… он говорил так, чтоб его слышали все. Как будто ему нравилось шокировать Марко, заставлять меня краснеть и прятать взгляд.

– Я купил тебе комплект драгоценностей, любимая. Это колье скроет засосы на твоей шее. Посмотри, Марко, какие бриллианты я привез для твоей невестки. Они оттеняют ее волосы и ее белоснежную кожу. Вся в бриллиантах. Как королева. Моя Вереск!

Не спрашивая у меня разрешения, Сальва надел мне на шею тяжелую толстую ленту, усыпанную камнями.

– Вот во что должна быть одета моя жена… а не в дешевые безвкусные тряпки мачехи. Ты должна была спросить меня – во что одеться… чтобы меня взбудоражить.

Вдел в мои уши серьги и взял за руку, чтобы надеть кольцо, но я сжала пальцы, не позволяя этого сделать.

Сальваторе поднес мою руку к губам и прихватил палец так, что тот оказался у него во рту, и я вынужденно расслабилась. На влажную кожу кольцо легко скользнуло по фаланге.

– Это вереск. Он усыпан сиреневыми бриллиантами. Самый редкий драгоценный камень в мире.

– Я пойду собирать вещи и попрощаюсь с отцом, – голос младшего ди Мартелли прозвучал глухо. Сальва не обратил на него внимание, он рассматривал кольцо на моей руке, потом заправил мои волосы за уши.

– Но им не сравниться с твоими глазами, Вереск.

Марко вышел из комнаты, а Сальваторе стянул с моего плеча рукав платья и прижался к коже горячими губами.

– В другой стране мы начнем все сначала. Слышишь? Ты будешь счастлива. Я обещаю.

Я повела плечом, отстраняясь.

– Не обещай… я никогда не буду с тобой счастлива.

– Почему? – страстно спросил он и силой прижал меня к себе.

– Воскреси моих родителей и только потом проси быть счастливой с тобой. Верни мою жизнь, мою беззаботность… верни Вереск!

Резко развернул меня к себе.

– Вот она – Вереск… смотрю на нее, вдыхаю ее запах. Она источает восхитительнейший аромат.

– А мне воняет трупным смрадом. Ты…ты воняешь смертью!

Оттолкнул меня к окну, стиснул челюсти.

– Это омерта! Иначе быть не могло! Микеле знал, на что шел, когда предавал клан! Он сам подписал себе смертный приговор!

– Именно поэтому никто из нас не будет счастлив! Наши семьи… столько крови и боли. Столько страданий и трупов.

Сдавил мои руки за запястья и прижал к своей груди.

– Мне на всех плевать. На всех, кроме тебя. Слышишь, Вереск? Ради тебя я могу отказаться даже от клана. Только скажи…скажи, бл*дь, что любишь меня!

И в черных глазах я вижу того мальчика… с гитарой, он поет мне песни и сидит на ветке за моим окном.

– Вереск любила… но она умерла! А мне на тебя плевать!

– Лжешь, стерва!

Скривился, как от боли, и яростно впился в мои губы. Целовал насильно, целовал жестко, рвано, силясь разомкнуть мой рот.

– Недавно не было плевать! Недавно стонала подо мной!

Лихорадочно стягивая рукав и с другого плеча, приникая губами к моей шее, приподнимая за талию, чтобы усадить на подоконник. Я не сопротивлялась, но и не отвечала ему. Сдавил мой подбородок и впился взглядом в мои глаза.

– Я была пьяна. Я выпила столько виски, что стонала бы даже под Джино!

Поднял руку и с бешенством ударил по стеклу позади меня. Оно разбилось и разлетелось в осколки.

– Ты лжешь! Я чувствую, что ты лжешь! Кожей чувствую, мясом!

– Можешь льстить себе дальше! Как только у меня появится возможность, я сделаю все, чтобы не быть твоей! Все, чтобы быть как можно дальше от тебя! Ты – позор моей жизни!

Схватил меня за руку и провел по моей ладони битым стеклом.

– Что ты делаешь? Ты ненормальный?

Прижал мою рану к своей и насильно сплел наши пальцы. Кровь потекла по нашим запястьям, пачкая белый манжет его рубашки, мой локоть и капая на пол.

– Ты в моей крови, Вереск. Ты больше, чем жена, больше, чем сестра. Мы повенчаны кровью и смертью… Никто и ничто этого не изменит!

– Я никогда тебя не прощу!

Потом прижался губами к моей ране, испачкался кровью, отпустил.

– Это твоя проблема, – наклонился ко мне, – не хочешь быть счастливой – не будь. Какая мне разница – трахать тебя радостную или печальную.

– Или не меня!

– Верно! Или не тебя!

Отшвырнул мою руку.

– Перед китайцами будешь притворяться счастливой.

– А если не буду то, что?

– Тебя всегда можно заменить на любовницу!

Наши взгляды скрестились, и я ощутила, что теперь он ударил меня. Нанес рану, сковырнул ее, прорвал до костей.

– Так замени! Тебе есть, с кого брать пример!

Рука поднялась с раскрытыми пальцами, замерла в воздухе, потом обхватила мое лицо. Повернул к себе, сильно поглаживая большим пальцем мою щеку.

– Хотел бы, давно бы заменил. Но не хочу…

Губы почти возле моих губ. Меня трясет от злости так же, как и его. От одной мысли о нем и о других женщинах сердце превращается в ободранные лохмотья, политые серной кислотой.

– Тебя суку хочу… дико хочу.

Приподнимает подол легкого платья, обхватывая мои бедра двумя ладонями, усаживая на подоконник, жадно целуя мою шею, плечи, скулы, накрывая мой рот своим дрожащим ртом.

Через секунду врывается в меня, сжирая мой стон, заведя мои руки мне за спину, удерживая своими сильными ладонями.

– Жажда… Вереск… я жажду тебя, я вечно пересохший, потрескавшийся по тебе…

Двигается сильно, быстро, хватает мои губы губами, тычется лицом в мое лицо.

– Не утолить никогда…

Мощными толчками проникает в мое тело, настолько мощными, что меня отклоняет назад, в разбитое окно, я запрокидываю голову, видя над собой торчащие осколки… меня накрывает его страстью. Я порочное, грязное животное, всегда отвечающее на его голод таким же адским голодом. И у этого животного нет стыда, совести. Оно унизительно наслаждается диким совокуплением, оно стонет, извивается, раздвигает ноги и выгибается, принимает в себя его член, вбирает его со всей дьявольской похотью. Оно принадлежит ему.

От оргазма сводит судорогами тело, ноги сами оплетают мужские бедра, сдавливают их коленями, губы ищут его проклятый рот, чтобы отдать хриплый крик и жадно втянуть в себя его рычание, как опиумный дым, легкими, в самую плевру, так, чтоб мозги обволокло общим, кровавым кайфом, чтобы сотрясаться, кончая и кусая друг друга в мучительных спазмах общей агонии.

Прижал к себе, все еще удерживая наши израненные руки и целуя мои губы, все спокойнее и спокойнее, вылизывая языком мой язык, очерчивая им контур моего рта. Склонил головой на свое плечо, зарываясь в мои волосы.

– И на хер то гребаное счастье. Пусть у нас будет наше… несчастье, малая.

***

Позже, вечером перед отъездом, я смотрела из окна, как санитары вывозят на коляске Альфонсо. После приступа он только тряс головой и смотрел в одну точку. Во дворе его ждет машина, а внизу стоят Марко и Сальваторе. Я должна была видеть своими глазами, видеть, как эту тварь изгоняют из его собственного дома, как он покидает стены своего логова. Я хотела, чтобы в этот момент ему стало так же больно, как мне, когда я видела мертвым своего отца. Быстро сбежала по лестнице вниз, выскочила во двор и уверенным шагом подошла к Сальваторе. В эту секунду я ощущала триумф, ощущала бешеную, злорадную радость.

– Счастливого пути, папа. Надеюсь, вам скоро станет легче, и вы вернетесь домой. – ядовито сказала и… взяла своего мужа за руку.

Свекр обернулся ко мне, его лицо исказилось, стало похожим на адскую маску.

– Тыыыыы… это все тыыыы, – зашипел он неожиданно для всех и попытался встать, но его удержали санитары, усаживая обратно в кресло, – тыыыыы, проклятая дрянь! Слышишь? Я тебя проклинаю! Тебя и его! Вас обоих…! Никогда не будете вместе! Вы прокляты! Проклятыыыыы!

Я демонстративно обняла Сальваторе и склонила голову ему на грудь, ощутила, как он сжал мои плечи.

Подняла голову и посмотрела Сальваторе в глаза. Это стало временным перемирием. Каким-то негласным объявлением прекращения войны. Потому что назло Альфонсо ди Мартелли я решила быть с его сыном. Нет, я не простила.