7

— Маленький, жалкий кот…

— Глупенький король дураков…

— Мы сожрём тебя…

— Мы сделаем тебя одним из нас…

…

— И вам привет, ребят, — сказал я. — Давно не виделись.

Крысы заткнулись.

Судя по выражениям на серых мордах, охуели от такого развития событий они знатно, основательно.

Ну, я б на их месте тоже охуел, наверное.

Закономерная реакция на окончательно обнаглевший потенциальный обед, который вроде как сам к ним пришёл и теперь стоит, таращится, как на старых друзей, даже бежать не пытается…

Я не сошёл с ума, если что… Ну, может, разве что слегка.

Оно, на самом деле, случайно получилось.

После разговора с Пищухой, когда я убедился, что от Шийни не осталось тела (И это было облегчение, помнить, что она не мертва, не всерьёз, по крайней мере, не так, как это бывает с обычными людьми… Но я хотел видеть, хотел знать, хотел коснуться. Потому что дальше, если я правильно помню правила игры, у неё будет совсем другое тело, и не одно, множество воплощений, лиц и имён. Так было с тётушкой, по крайней мере. И я буду любить все эти лица, конечно, это её лица, в конце концов, но всё равно в это, самое первое, мне хотелось взглянуть ещё раз, обнять ещё раз, увидеть своими глазами, что с ней сделали, убедиться — или солгать себе — что ей не было больно, совсем, потому что…) …

Мне стоило вернуться в Академию.

Я знал это прекрасно, не совсем же я дурак. У меня там ученица неприсмотренная, великая мстя на подходе, два кошака территорию делят и непонятно, что вообще будет дальше — как тут не спешить?.. Но я не мог.

Не вот так вот сразу.

Завтра придут проблемы и задания, вопросы и ответы. Такие уж у “завтра” особенности, с ним всегда так. Но сейчас — сегодня я мог себе позволить рассыпаться на мелкие осколки, и собраться снова, и вдыхать полными лёгкими ночной зимний лес, и не существовать для всего остального мира.

Я шёл в темноте, которая воспринималась совсем иначе, если смотреть кошачьими глазами, слушал лесную мелодию и думал о том, как Шийни здесь понравилось бы. Как она ступала бы, не оставляя следов, лаская пальцами кору и плющ, оставляя за собой блестящий ковёр белого снега…

Я подумал о том, что обязан однажды разделить с ней такую прогулку, о том, какими мы станем — для нового, неизвестного мира, куда нас принесёт река. Я думал о новой жизни, новом лице, новой форме — и понял, что предвкушаю это, как тётушка нынче предвкушает каждую новую посланническую работу.

Помнится, первые дни, когда я только пришёл сюда, я стремился вернуться домой. Но теперь, оглядываясь на это — а действительно ли я хотел вернуться? Или просто не хотел принимать перемены? Потому что первое и второе, конечно же, совсем о разном.

Я ведь был отчаянно несчастлив всё это время. Этот непревзойдённый владыка нескольких царств непревзойдённо лгал самому себе, втягивая всё больше людей в свою ложь… И какие у меня были альтернативы? Я знал (или мне казалось, что я знаю), что я не могу выбраться из этого мира, перестать играть роль, предначертанную судьбой. И я беспомощно, глупо злился. По факту на свою беспомощность, но попадало всем вокруг…

Я поднял голову и посмотрел на звёзды.

Когда-то тётушка сказала, что искусство отпускать и умение любить — смежные материи. Я никогда не понимал этого, не в полной мере. “Обнять и не отпускать,” — не так ли обычно говорят о любви?

Но теперь я думаю о прошлой жизни. О пустом холодном дворце, построенном для женщины, которая никогда не стала бы в нём жить. О жёнах, которых я поманил обещанием любви и предложил взамен золотую клетку. О Минночке, и Лит-Тире, о тёте и дяде, о розочке и любимой лошади…

Люди и вещи, звери и растения…

Шутка вот в чём: я всегда отчаянно боялся того, что меня бросят.

Не называл это страхом, конечно. Чтобы признать свой страх, нужна честность перед самим собой, признанный страх не так уж и страшен, в этом тётя права. Нет, я находил тысячу других способов сказать это, избегая фразы “я боюсь”, но правда от этого не изменится, она проста и смешна: я всегда боялся быть оставленным, брошенным, не выбранным.

Вся моя бравада, все мои глупые решения во многом были только об этом.

Не то чтобы у меня совсем не было повода, конечно. У каждого человека есть своя собственная коллекция застывших следов, которые отпечатались на душе и не желают стираться, как ни бейся; в моём случае, я бы сказал, это целое кладбище, и нет смысла жечь палочки, чтобы дым умаслил призраков. Родители, и дядя с тётей, и наставник, и Пао-Пао…

Это было больно. А боль — эффективный, но слепой и ограниченный учитель.

Я всегда старался вцепиться в тех, кого любил, как осьминог, поставить их на полочку пылиться, как статуэтки из далёких мест. При этом я кричал всем, желающим слышать (и не желающим, но честно, попробуй меня не услышь), что любви не бывает, что мне плевать, если меня оставят позади — потому что кто ранит тебя, если до тебя не дотянуться, если ты самый сильный и самый лучший, если ты ранишь первым…

Очень банальные, на самом деле, вещи. Тысячи раз видел их на своём веку, но не замечал, глядя в зеркало.

Опять же, ничего нового.

Но, идя по ночному лесу, на острие принятого решения, по осколкам прошлого, я вдруг признался себе, почему тянулся к Шийни так отчаянно, почему цеплялся за Тир-и и Мин-Мин — и как в итоге это не помогало, потому что страх вроде моего рано или поздно отравляет всё.

Искусство отпускать и умение любить, а?

— Как так получается, тётя, что рано или поздно ты всегда оказываешься права?

— Никто не прав всегда, малыш, — мягко прошептал знакомый голос в ответ. — Не верь никому, кто утверждает, что всегда прав — ткань бытия слишком переменчива для слова всегда, правда слишком относительна, чтобы не быть сиюминутной… Я не предлагаю великую правду. Я всего лишь болтаю глупости там и тут — слова и истории, которые ты однажды вспомнишь, когда исполнится правило своевременности, когда понадобится открыть дверь. Во все остальные моменты они так и останутся глупостями, таково уж их свойство.

— Да, ты любишь об этом говори… — только тут до меня наконец дошла абсурдность происходящего. Я стремительно крутанулся на месте, но там, откуда нёсся шёпот, была только тьма ночного леса.

— Тётя? — спросил я тихо, с надеждой.

Я скучал.

Я сам кричал однажды, что не хочу их больше видеть, и они стали приходить так редко. Но тётушка была единственной настоящей матерью, которую я знал — матерью, которая не видела во мне одного только принца, — и я скучал, так отчаянно скучал по ней…

— Ты тут?

Тишина.

И мне хотелось кричать, рычать, истерить — но я ещё помнил, как она меня учила основам магии. “Чем громче ты сам, тем меньше шансов услышать мир вокруг.”

— Тётя? — выдохнул я снова, даже не шёпот, а так, намерение, прикосновение снежинок к лицу. — Ты здесь?

— Разумеется, меня здесь нет, — шёпот звучал отовсюду. Он складывался из шелеста, и шороха, и звона мороза, и падения снега. — Я очень далеко, малыш. Но ты сейчас на границе между мирами и правдами, собой и ещё собой, лесом и Тем Самым лесом. Здесь я всегда с тобой, вне времени и судьбы.

— Тётушка, — я едва не заплакал от облегчения. — Я натворил таких глупостей…

— Все поступки немного глупости.

— Да, наверное.

— Я рада за тебя.

— Да? Потому что лично я…

— Ты в большей степени ты, чем я видела когда-либо раньше. И твоя нынешняя дорога ведёт тебя к твоей подлинной сути. Я рада за тебя…

Шёпот стих. И, сколько бы я ни звал, больше не появлялся.

Наверное, не стоит слишком удивляться, что следующий же поворот тропинки вывел меня из леса прямо на окраину города. Ещё менее удивительным можно считать тот факт, что, стоило мне ступить на заснеженную улицу, как отовсюду зазвучал шёпот крыс и шелест и лап.

Удивило только одно: теперь крысы почему-то совсем не пугали.

— Хорошо, что я вас встретил, — сказал я им, — мне в любом случае надо связаться с вашим Королём.