С его мошной всё в порядке

Торопясь от мистера Кея на следующую ферму, я утешался мыслью, что, если уж я опаздываю на час, то хорошо хоть, что опаздываю я к Хагиллам. Четыре брата и их семьи владели стадом почти в двести голов, считая телят, и мне предстояло всех их проверить на туберкулез. Однако я знал, что не услышу никаких ворчливых упреков за мое опоздание, ибо Хагиллы довели традицию вежливости, бытующую среди фермеров йоркширских холмов, до высшей степени. Всякого, кто входил в их ворота, встречали, точно особу королевской крови.

Едва я въехал в эти ворота, как все побросали свои занятия и направились ко мне с сияющими лицами. Впереди шли братья. Они остановились напротив меня, когда я вылез из машины. Как обычно, я подумал, что редко можно встретить таких здоровяков. Старшему, Уолтеру, было около шестидесяти, далее следовали Томас и Фенвик, а Уильяму, младшему, было под пятьдесят. Следует упомянуть, что их средний вес равнялся двумстам фунтам. Но толстыми их никто бы не назвал. Просто плотные силачи с румяными гладкими лицами и ясными глазами.

Уильям шагнул вперед, и я знал, что сейчас последует. Это была его неизменная обязанность. Он наклонился ко мне с некоторой торжественностью и заглянул мне в лицо.

— Как вы себя сегодня чувствуете, сорр? — осведомился он.

— Очень хорошо, благодарю вас, мистер Хагилл.

— Отлично, — с чувством произнес Уильям, и остальные братья повторили «отлично», «отлично», «отлично» с величайшим удовлетворением.

Уильям набрал воздуха в грудь.

— А как поживает мистер Фарнон?

— У него все обстоит хорошо.

— Отлично! — И пулеметная очередь откликов из-за его спины: «Отличаю, отлично, отлично».

Однако Уильям еще не кончил. Он откашлялся.

— А как младший мистер Фарнон?

— В наилучшей форме.

— Отлично! — Но на этот раз Уильям позволил себе мягкую улыбку, а у него за спиной раздались исполненные достоинства «ха-ха-ха-ха!».

Уолтер зажмурил глаза, его могучие плечи беззвучно сотрясались. Они все хорошо знали Тристана.

Уильям, исполнив свою обязанность, отступил в строй, и мы все отправились в коровник. Я стиснул зубы, глядя на длинный ряд спин, на хвосты, отгоняющие мух. Да, предстояла немалая работа!

— Извините, что я так опоздал, — сказал я, наполняя шприц туберкулином. — Меня задержали. Никогда нельзя предугадать заранее, насколько может затянуться такая проверка.

Все четыре брата ответили в унисон:

— Верно, сорр, никак нельзя. Никак. — И они продолжали, пока не исчерпали мое утверждение до конца.

Я наполнил шприц, достал ножницы и начал протискиваться между двумя первыми коровами. Это стоило мне немалых усилий, и от духоты я чуть-чуть запыхтел.

— А тут жарковато, — заметил я.

И вновь залп полнейшего со мной согласия:

— Верно, сорр. Да уж, жарковато. Жарковато, да. Вы верно сказали. Жарковато. Жарковато. Да, верно.

Все это сообщалось с глубокой убежденностью и с энергичными кивками, будто я совершил потрясающее открытие. И, глядя на внимательные, серьезные лица братьев, все еще размышляющих над моим блистательным утверждением, я ощутил, что расслабляюсь и успокаиваюсь. До чего же мне повезло, что я практикую в йоркширских холмах! Где еще я повстречал бы подобных людей?

Я протиснулся вдоль коровы и ухватил ухо, но Уолтер остановил меня легким покашливанием.

— Да нет, мистер Хэрриот, в уши-то можете не смотреть. Я все номера записал.

— Чудесно! Это нам сбережет много времени.

Выскребывать ушную серу, чтобы добраться до вытатуированного в ухе номера, — занятие, никогда меня не увлекавшее. И как приятно услышать, что всю письменную часть Хагиллы берут на себя. В министерской анкете имелся пункт: «В порядке ли документация по стаду?» Я всегда писал в этой графе «да», держась за дерево при мысли о цифрах, нацарапанных на обороте старых счетов, записи удоев и тому подобного.

— Ага, — сказал Уолтер. — Я всех их записал в тетрадку, как полагается.

— Великолепно! Вы за ней не сходите?

— Незачем, сорр, она у меня тут.

На ферме Уолтер был главой. Вне всяких сомнений. Казалось, братья жили душа в душу, но когда возникали сложности, Уолтер брал руководство на себя как нечто само собой разумеющееся. Он был организатором, признанным семейным мудрецом. Старая фетровая шляпа, которую он всегда носил, тогда как его братья довольствовались кепками, придавала ему дополнительный авторитет.

Все почтительно следили, как он неторопливо и внушительно извлек очешник из внутреннего кармана, открыл его, вынул старомодные очки в стальной оправе и сдул соломинки и мякину, проникшие в очешник. С тихим достоинством и внушительностью он неспешно заложил дужки за уши и слегка наморщил нос, чтобы все оказалось на положенном месте. Затем он опустил руку в карман жилета.

Когда она вновь появилась наружу, в ней было что-то, но что именно, мне удалось разглядеть не сразу, потому что огромный большой палец почти заслонял неведомый предмет. Затем я разобрал, что это — миниатюрная записная книжечка, примерно два на два дюйма — один из тех сувенирчиков, какие люди дарят друг другу на Рождество.

— Что это? Запись стада? — спросил я.

— Ага. Тут они все. — Уолтер небрежно перелистал странички мозолистыми пальцами и прищурился сквозь очки. — Номер у этой коровы, значит, восемьдесят четвертый.

— Чудесно, — сказал я. — Сейчас проверю на всякий случай, а дальше пойдем прямо по записям. — Я заглянул в ухо первой коровы. — Странно! Насколько я разглядел, ее номер — двадцать шестой.

Братья по очереди заглянули в злополучное ухо.

— Верно, сорр, верно. Номер-то ее двадцать шестой.

Уолтер пожевал губами.

— Так она же от Незабудки, верно?

— Не-а, — ответил Фенвик, — она от Медуницы.

— Вот уж нет, — буркнул Томас. — Медуницу мы продали Тиму Джефферсону, когда эта еще и не родилась. Она от Бренды.

Уильям покачал головой.

— Сдается мне, мы ее телкой купили у Боба Эшли.

— Ну хорошо, хорошо! — Я поднял ладонь. — Записываем ее двадцать шестой. — Не вмешаться я не мог: это же был не спор, а неторопливое обсуждение, грозившее затянуться надолго. Я записал номер в свою тетрадь и сделал инъекцию. — Ну, а следующая?

— Уж эту-то я знаю! — категорично заявил Уолтер, тыча пальцем в свою книжечку. — Тут ошибки не будет. Номер пятый, вот она кто!

Я заглянул в ухо.

— Сто тридцать седьмой номер.

И вновь началось: «Она ж купленная, так?», «Не-а, она от Копуши», «Так Копуша же одних бычков приносила»...

Я опять поднял ладонь.

— Мне кажется, дело пойдет быстрее, если мы просто будем заглядывать в уши. Время ведь идет!

— Ага, верно, сорр. Идет, идет время. — Уолтер философски возвратил запись стада в жилетный карман, и мы приступили к трудоемкой процедуре выстригания участочка на коровьей шее, измерения и инъекции, а вдобавок еще приходилось протирать ухо каждого животного тряпочкой, смоченной спиртом, чтобы установить номер — а многие из них успели превратиться в не слишком вразумительные наборы точек. Порой Уолтер сверялся со своей книжечкой:

— Верно-верно, девяносто два. Я так и думал. Тут же все записано.

А схватки с бычками в отдельных стойлах вокруг скотного двора можно уподобить только пребыванию в парильне грязной турецкой бани в застегнутом клеенчатом плаще. Братья без труда хватали могучих животных, и даже самые сильные бычки скоро утихомиривались и уже не пытались вырваться из этой мощной хватки. Но я заметил одну странную вещь: пальцы у братьев были такие толстые и огромные, что они выскальзывали из ноздрей неподвижного животного.

Времени на это ушло масса, но всему приходит конец. В косматой шее последнего маленького теленка выстрижен участок, он отчаянно замычал от укола иглы, и вот я уже на свежем воздухе бросаю плащ в багажник. Я взглянул на часы — ровно три, и от расписания я теперь отстаю почти на два часа. Не говоря уж о том, что я измучился от жары, что с пальцев моей правой ноги содрана кожа, там, где на нее наступила корова, а на левой ступне — огромный синяк от подкованного гвоздями каблука Фенвика, надавившего на нее всей тяжестью во время схватки с особенно упрямым бычком. Я захлопнул багажник и захромал к дверце, внезапно ощутив некоторые сомнения относительно этой легкой министерской работы.

Надо мной возник Уолтер.

— Зайдите-ка в дом, передохните, выпейте чайку, — сказал он, любезно кивая.

— Вы очень добры, мистер Хагилл, и я был бы рад принять ваше приглашение. Но мне надо побывать еще во многих местах, и не понимаю, как я успею. Я переоценил свои силы и не учел, сколько времени уйдет на проверку вашего стада. Я просто последний идиот.

И братья искренне согласились:

— Верно, сорр, верно, верно.

Ну, с туберкулинизацией на этот день было покончено, но предстояло провести десять инспекций, и первую я должен был начать два часа назад. Нажимая на педаль газа, я чувствовал в желудке тот камень, который всегда появлялся там, когда я старался угнаться за временем.

Одной рукой сжимая баранку, а другой развязывая пакет с моим обедом, я извлек кусок ветчины, упакованный миссис Холл, и пирог с начинкой из яиц, после чего принялся жевать их на ходу.

Но через минуту-другую здравый смысл взял верх. Так не годится! Пирог отличный, и, значит, есть его следует в приятной обстановке. Дорога не была огорожена, и я съехал на траву, выключил мотор и открыл окна. На ферме царила суматоха, а теперь шум и духота коровника остались далеко позади, тишина и безлюдье окутали меня, как пуховое одеяло. Я откинул голову на спинку сиденья и смотрел на расчерченную стенками зелень лугов по склонам. Они уходили вверх, вверх и сменялись камнями и бурыми вересками на вольных вершинах.

Когда я поехал дальше, то чувствовал себя много лучше, и нахмуренные брови фермера, первого в списке инспектируемых, никак на меня не подействовали.

— Это не час дня, мистер! — рявкнул он. — Мои коровы тут весь день ждут, и поглядите-ка, каких лепешек они наложили! Мне тут никогда чистоты не навести!

Увидев кучки навоза позади коров, я не мог не согласиться с ним. Вечная беда, если коров загоняют в помещение с пастбища. И лицо фермера стало чернее тучи, когда чуть не половина их задрала хвосты, будто салютуя, и добавила еще по лепешке к своим кучкам.

— Я вас долго не задержу, — сказал я деловито и пошел вдоль ряда.

До введения туберкулинизации эти клинические об-следования были единственным способом выявить туберкулезную корову, и теперь я переходил от одной к другой, щупая вымя, не обнаружится ли подозрительное затвердение. Этот профилактический осмотр получил шутливое название «обшарить коровью мошну» и еще «пройтись по коровам», и приедался он очень скоро.

Я убедился, что есть только один способ не сойти с ума от скуки — напоминать себе, зачем я, собственно, произвожу этот осмотр. А потому, добравшись до тощей рыжей коровы с отвислым выменем, я выпрямился и сказал фермеру:

— У этой я возьму молока на анализ. В левой задней четверти у нее некоторое уплотнение.

Фермер презрительно фыркнул.

— Как хотите. Ничего у нее нет, да небось кому-то поработать охота.

Я сдоил молоко в пузырек на две унции, и мне припомнился ветеринар, приятель Зигфрида, который всегда для анализа надаивал пинту молока у самой здоровой коровы в стаде — потом запивал им свои бутерброды.

Я наклеил ярлык на пузырек и отнес его в машину. У нас в Скелдейл-хаусе была маленькая электрическая центрифуга, и вечером я прокручу в ней это молоко, а затем исследую осадок под микроскопом, предварительно окрасив его по методике Циль-Нельсона. Скорее всего я ничего не обнаружу, но иногда мне случалось с особым волнением увидеть на предметном стеклышке под микроскопом скопление ярко-красных радужных туберкулезных палочек. В таких случаях корову немедленно забивали, а меня поддерживала мысль, что, возможно, я отменил смертный приговор какому-нибудь ребенку — в те дни менингит, инфекции легких и спинного мозга были такими обычными!

Вернувшись в коровник, я завершил инспекцию осмотром стенки перед каждой коровой.

Фермер угрюмо наблюдал за мной.

— Чего это вы?

— Ну, если у коровы кашель, то на стене можно найти слюну.

Сказать правду, этим способом я обнаружил больше туберкулезных коров, чем любым другим, — соскребая немного слюны на предметное стеклышко, а затем окрашивая ее по той же методике, что и молоко.

Нынешние молодые ветеринары, слава Богу, практически не сталкиваются с туберкулезными коровами, но «чахоточные» тридцать лет назад были далеко не редкостью. В высоких Пеннинах попадались лишь единицы, но ниже и на равнине они встречались чаще, чем хотелось бы, — коровы, с которыми «что-то было не так». Мягко, осторожно покашливающие, с чуть учащенным дыханием. Часто они бывали очень удойными и хорошо ели, но они несли в себе смерть, и я уже наловчился распознавать их. Но особенно опасными убийцами были другие — крупные, жирные, гладкие животные, и все-таки насквозь больные, несмотря на такую внешность. И распознать их не мог никто. Выявлять их начала лишь туберкулиновая проверка.

На следующих четырех фермах хозяева устали меня ждать и выпустили коров на пастбище. Их пришлось снова загонять в коровник, и шли они туда медленно и неохотно. Хотя обошлось без веселых игр, как с телками мистера Кея, но все равно времени снова было потеряно много. Коровы норовили повернуть назад на пастбище, а я бегал вокруг них, как осатаневшая овчарка. И каждый фермер, слыша, как я пыхчу и отдуваюсь, считал необходимым объяснить мне, что коровы охотно идут к коровнику только в часы дойки.

Затем настал такой час, и еще три стада я поймал во время дойки, но было уже порядком за шесть, когда я, усталый и голодный, добрался до предпоследней из ферм, намеченных на этот день. Она была окутана тишиной, и, безрезультатно обойдя службы, где на мои громогласные призывы никто не откликнулся, я направился к дому.

— Ваш муж тут, миссис Белл? — спросил я.

— Нет, ему надо было сходить в деревню лошадь подковать, да он скоро вернется. И коров он для вас собрал, — сообщила супруга фермера.

Отлично! Значит, я с ними скоро разделаюсь. Я направился в коровник чуть не бегом и принялся за смертельно мне надоевшую процедуру. Меня уже поташнивало от вида и запаха коров, от ощущения вымени под моими пальцами. Я работал почти машинально, пока не добрался до тощей облезлой коровенки с узкой белой мордой в рыжих пятнах — возможно, помеси айрширской и шортгорнской пород. Я лишь чуть прикоснулся к ее вымени, как она с быстротой молнии лягнула мою ногу чуть выше коленной чашечки.

Я запрыгал по коровнику на одной ноге, охая и ругаясь от боли. Только через несколько минут я прихромал назад, попытаться еще раз. Но теперь я почесал ей спину и наговорил льстивых слов, прежде чем осторожно-осторожно просунуть руку ей между ног. И повторилось то же самое, только теперь острое раздвоенное копыто стукнуло меня по ноге чуть выше.

Хлопнувшись спиной о стену, я скорчился там, чуть не плача от боли и ярости. Несколько минут спустя я принял решение: к черту ее! Если не хочет, чтобы ее осматривали, пусть пеняет на себя. А с меня на этот день хватит! Геройствовать я был не в настроении.

И я продолжал осмотр остальных. Однако, возвращаясь по проходу мимо ее стойла, я остановился и еще раз ее оглядел. И то ли из чистейшего упрямства, то ли потому, что мне почудилось, будто она смеется надо мной, но я решился на третью попытку. Может, ей не понравилось, что я зашел сзади? Вдруг, если попробовать сбоку, она отнесется к этому спокойно?

Я осторожно протиснулся между ней и ее соседкой, охнув, когда бугор тазовой кости вдавился мне в ребра. Но за ним, думал я, мне удастся быстро завершить свою работу. Как бы не так! Едва я оказался там, как корова взялась за меня всерьез. Быстро повернув зад так, чтобы отрезать мне путь к отступлению, она принялась систематически лягать меня по всему телу, иногда попадая высоко по груди, как я ни вжимался в стену.

С тех пор меня лягало множество коров в самых разных ситуациях, но такие мастерицы мне больше не встречались. Среди домашнего скота мстительные экземпляры попадаются очень редко, и если корова брыкается, обычно это инстинктивная реакция на боль или испуг. И брыкаются они не целясь, куда попало. Но эта корова оглядывала меня перед каждым ударом, и точности ее глазомера можно было только позавидовать. Подгоняя меня все ближе к своей голове, она получила возможность зацеплять рогом мою спину. Она явно питала необоримую ненависть ко всему роду человеческому.

Я оказался в отчаянном положении. Выбраться из этой ловушки я не мог, и мне отнюдь не стало легче, когда соседняя вроде бы мирная корова вступила в игру, отталкивая меня рогами, чуть я к ней прижимался.

Не знаю, почему я вдруг поглядел вверх, но там в толстой стене коровника светилось отверстие, примерно два фута на два фута. Видимо, оттуда выпал растрескавшийся камень. С ловкостью, которой сам изумился, я подтянулся, протиснулся головой вперед, и мне в ноздри повеяло сладким благоуханием. Я смотрел в сенной сарай, а прямо подо мной высилась пирамида чудесного клевера. Я вырвался из отверстия, точно пушечное ядро, проделал в воздухе недурное сальто и удачно приземлился на спину.

Лежа на клевере, весь в синяках, я еле переводил дух. Перед моего плаща был в отпечатках раздвоенных копыт, и тут я окончательно расстался с иллюзией, будто работа на министерство — это доходная синекура.

Я с трудом поднимался на ноги, когда в сарай неторопливо вошел мистер Белл.

— Извиняюсь, что не дождался вас, — сказал он, с интересом меня рассматривая. — Только я думал, вы уже не приедете, а у меня дело было в деревне. Приехали-то вы чертовски поздно.

Я почистился и выпутал из волос клочки сена.

— Да, сожалею. Но неважно, я все сделал.

— А... вы что, немножко вздремнуть прилегли?

— Не совсем. У меня с одной из ваших коров не заладилось.

Оберегать свое достоинство особого смысла не имело, и я рассказал ему все.

Даже самый благожелательный фермер словно бы извлекает большое удовольствие из злоключений ветеринара, и по лицу мистера Белла, пока он меня слушал, расползлась широченная ухмылка. А к тому времени, когда я умолк, он уже перегнулся пополам от хохота и бил себя ладонями по коленям.

— Ну, прямо вижу! Айрширка-полукровка! Стерва, каких поискать! Купил по дешевке на ярмарке прошлой весной, думал, до чего же выгодная сделка, да только недолго. У нас полмесяца ушло, чтоб ее в стойло загнать!

— Жаль, что я этого не знал, — процедил я сквозь зубы.

Фермер взглянул на дыру в стене.

— И вы оттуда выползли... — И он впал в новый пароксизм, а потом снял кепку и утер глаза подкладкой. — Господи Боже ты мой! — пробормотал он слабеющим голосом. — Черт, жалко, что меня там не было!

Последняя ферма почти примыкала к Дарроуби, и, с трудом выбираясь из машины, я услышал, как церковные куранты пробили четверть восьмого. После легкого дня на службе правительства я чувствовал себя разбитым и телом, и духом. И еле удержался от вопля, увидев еще один длинный ряд коровьих задов, ожидающих меня. Солнце опустилось к горизонту, на западе клубились тучи, и все вокруг окутывал жутковатый сумрак. А в старом коровнике с узкими щелями вместо окон коровы в полутьме выглядели нечеткими бесформенными сгустками мрака.

Ну, ладно, нечего тянуть! Я намеревался быстро с ними покончить, а потом домой, где меня ждут ужин и покойное кресло. Теперь я думал только об отдыхе. А потому левую руку на основание хвоста, правую между задними ногами, быстро ощупать — и к следующей. Полузакрыв глаза, окончательно отупев, я переходил от коровы к корове, проделывая одни и те же движения, точно робот, а дальний конец коровника манил, будто земля обетованная.

Наконец-то! Самая последняя у наружной стены. Левую руку на хвост, правую между ногами... Сперва мой утомленный мозг не осознал наличия какого-то различия, но оно было... и очень большое... Много простора, а вместо вымени глубокая щель, а дальше что-то свисает, и ни намека на соски.

Я разом очнулся и поглядел перед собой. Огромная косматая голова была повернута ко мне, и два широко посаженных глаза смотрели на меня вопросительно. В тусклом свете я еле различил отблески медного кольца в носу.

Фермер, все это время молча за мной наблюдавший, подал голос:

— Тут вы зря время тратите, молодой человек. С его-то мошной все в порядке.