Теория и практика

Чем дольше я работал в Дарроуби, тем сильнее меня завораживали холмы. И с каждым днем все нагляднее становилось одно важное преимущество — фермеры в холмах все были скотоводами. И умели обращаться со скотиной, а это истинная благодать для ветеринара, чьи пациенты только и стараются, как бы свести на нет его усилия или нанести ему телесное повреждение.

А потому в это утро я с удовольствием оглядел двух мужчин, которые держали корову. Особых затруднений, впрочем, и не предвиделось. Просто надо было сделать ей внутривенную инъекцию, однако присутствие двух таких могучих помощников успокаивало нервы. Морис Беннисон был не очень высокого роста, но крепок, как один из его бычков. Одной рукой он сжимал рог коровы, а пальцы другой стискивали ее нос. У меня сложилось утешительное впечатление, что корова далеко не отпрянет, когда я воткну иглу. Его брат Джордж, которому было поручено обеспечить вздутие вены, держал конец аркана на шее коровы в огромных ручищах, смахивавших на пучки моркови. Он ухмыльнулся мне с высоты своего роста. Шесть футов четыре дюйма.

— Ну-ка, Джордж, — сказал я, — затяните аркан и прислонитесь к корове, чтобы она меня не придавила.

Я протиснулся между коровой и ее соседкой, минуя неподвижную громаду Джорджа, и нагнулся над яремной веной. Она вздулась лучше некуда. Я нацелил иглу, почувствовал, как Джордж оперся на меня локтем, заглядывая через мое плечо, и быстро вонзил ее в вену.

— Чудесно! — воскликнул я, когда брызнул фонтанчик темной крови и густо оросил соломенную подстилку. — Ослабьте аркан, Джордж! — Я порылся в кармане, ища зажим. — И Бога ради, не наваливайтесь на меня!

Джордж, видимо, решил опереться на меня всем своим весом, и пока я старался подсоединить трубку к игле, у меня под его тяжестью начали подгибаться колени. Я испустил еще один отчаянный призыв, но он остался недвижим. Его подбородок впивался мне в плечо, хриплое дыхание раздавалось над самым моим ухом.

Кончиться это могло лишь одним: я упал ничком и беспомощно извивался под неподвижным телом. Мои крики никакого эффекта не произвели — Джордж потерял сознание.

Привлеченный шумом, в коровник вошел мистер Беннисон — как раз вовремя, чтобы увидеть, как я выползаю из-под его старшего сына.

— Вытащите его оттуда! Быстрей! — прохрипел я. — Пока коровы его не затоптали.

Безмолвно Морис и его отец ухватили каждый по щиколотке и разом потянули. Джордж вылетел из-под коров, отбивая затылком четкий ритм, пересек сток с навозной жижей и продолжил свое пребывание в обмороке на полу в проходе.

Мистер Беннисон вернулся к корове, ожидая, что я займусь инъекцией, но распростертое бесчувственное тело отвлекло мое внимание.

— Послушайте, может, прислонить его спиной к стене, а голову опустить между протянутых ног? — виновато предложил я.

Они переглянулись, словно решая исполнить мой каприз, ухватили Джорджа за плечи и поволокли к стене со сноровкой людей, привыкших таскать мешки с удобрением и картофелем. Прислоненный к нетесаным камням стены, он по-прежнему выглядел очень скверно: голова упала на грудь, длинные могучие руки бессильно свисают.

Невольно я почувствовал себя немного виноватым.

— А вы не думаете, что нам следует дать ему выпить?

Но терпение мистера Беннисона истощилось.

— Да нет, ничего с ним не стрясется, — раздраженно пробурчал он. — Лучше за дело возьмитесь!

Он, несомненно, считал, что уже и так достаточно долго нянчился с Джорджем.

Это происшествие заставило меня задуматься о том, как люди реагируют на вид крови и другие неприятные зрелища. Хотя я работал только второй год, но уже вывел некоторые законы, касающиеся этого, и один из них гласил, что с ног валятся всегда самые высокие и сильные. (К этому времени я разработал еще несколько других, возможно, не слишком научных теорий. Например: больших собак держат люди, живущие в маленьких домах, и наоборот. Клиенты, которые говорят: «Цена неважна», — никогда-никогда не платят по счетам. Когда в холмах я спрашивал дорогу и мне говорили: «Сразу увидите, мимо не проедете!» — я знал, что вскоре безнадежно заплутаюсь.)

Я начинал спрашивать себя, не отличаются ли сельские жители большей впечатлительностью, чем городские. С того самого вечера, когда Сид Бленкхорн, шатаясь, вошел в Скелдейл-хаус. Лицо у него было белее мела — он явно перенес какое-то потрясение.

— Джим, у вас капельки виски не найдется? — произнес он дрожащим голосом, а когда я подвел его к креслу и Зигфрид вложил в его пальцы стопку, он сообщил нам, что был на лекции об оказании первой помощи, которую читал доктор Эллисон, чья приемная была чуть дальше по улице.

— Он говорил про вены, артерии и все такое прочее, — простонал Сид, проводя ладонью полбу. — Господи, это было ужасно!

Выяснилось, что Фреда Аддисона, рыбника, унесли без сознания всего через десять минут после начала, а сам Сид только-только успел добраться до двери. Ну, будто на бойне побывал!

Я заинтересовался подобными явлениями, так как обнаружил, что до них всегда только шаг. Полагаю, мы чаще с ними сталкиваемся, чем врачи, поскольку наши коллеги-медики, когда необходимо резать или кромсать, отправляют своих пациентов в больницы, а мы, ветеринары, просто снимаем пиджаки и оперируем на месте. А это означает, что хозяевам или работникам отводится роль ассистентов и они вынуждены наблюдать много необычного.

А потому, несмотря на мой еще малый опыт, я стал настоящим знатоком разнообразных симптомов приближения к роковой черте. Полагаю, статистикой заниматься еще рано, но мне ни разу не доводилось видеть, чтобы в обморок упала женщина или низенький мужчина, хотя они и проявляли различные степени брезгливости. А вот на высокого сильного мужчину всегда можно было положиться в этом смысле, особенно на шумных и сверхсамоуверенных.

Я сохранил яркое воспоминание о летнем вечере, когда должен был произвести операцию рубца. Как правило, когда я подозреваю, что в желудке застрял инородный предмет, то предпочитаю тянуть время — такие же симптомы могут означать и многое совершенно другое, а потому я никогда не тороплюсь прорезать дырку в боку животного. Но на этот раз диагноз был очевиден с самого начала — внезапное резкое снижение удоя, отсутствие жвачки, покряхтывание, запавшие глаза и общий понурый вид коровы. А в довершение фермер рассказал мне, что чинил курятник на коровьем пастбище, прибивал отвалившиеся доски. И я без труда догадался, куда пропал один из его гвоздей.

Ферма, выходившая прямо на главную улицу деревни, была любимым местом встреч тамошних парней. Пока я раскладывал инструменты на чистом полотенце, разостланном на тючке соломы, за мной наблюдали ухмыляющиеся физиономии, маячившие над нижней половиной двери. И не только наблюдали, но и подбодряли меня разухабистыми выкриками. Я уже собирался приступить к делу, как вдруг мне пришло в голову, что пара лишних рук пришлась бы очень кстати, и я обернулся к двери.

— Может, кто-то из вас, ребята, хочет стать моим помощником?

Минуты две стоял страшный гвалт, затем дверь отворилась, и в коровник ввалился дюжий молодой человек с огненно-рыжей шевелюрой. Можно было залюбоваться его могучими плечами и мощной загорелой шеей, поднимавшейся из расстегнутого ворота. А синие глаза и румяное лицо с высокими скулами тут же напомнили мне, что тысячу лет назад в Йоркшире похозяйничали скандинавы. Передо мной был подлинный викинг.

Я попросил его закатать рукава, хорошенько вымыть руки в ведре с теплой водой и дезинфицирующим средством, а сам выбрал участок на боку коровы и сделал местную анестезию. Когда я вручил ему артериальные зажимы и ножницы, он принялся гарцевать вокруг коровы, размахивая ножницами, как кинжалом, и безудержно хохоча.

— Может, вы сами прооперируете? — спросил я.

Викинг расправил могучие плечи.

— А что? Да я мигом!

И физиономии над дверью радостно завопили,

Когда я наконец занес мой острый как бритва скальпель над коровой, деревенские шуточки сыпались градом. Я заранее решил, что на этот раз сделаю глубокий разрез, как рекомендуют руководства по хирургии. Пора стадии, когда я нервно еле надрезаю кожу, остаться позади. «Подлинное рассечение», как выразился один ученый авторитет. Вот сейчас я его и сделаю.

Я прикоснулся скальпелем к выстриженному участку коровьего бока и быстрым движением кисти сделал десятидюймовый разрез. Я отступил на секунду-другую по-любоваться чисто рассеченными краями кожи. Лишь несколько капилляров брызгали кровью на поблескивающие брюшные мышцы. Одновременно я заметил, что хохот и насмешливые вопли внезапно смолкли, сменившись жутковатой тишиной, которую тут же нарушил звук падения тяжелого тела.

— Зажим, пожалуйста, — сказал я, протягивая руку за спину. Но ничего не произошло. Я оглянулся. Над нижней половиной двери — пустота. Ни единой физиономии в пределах видимости. Только викинг, распростертый на полу с раскинутыми руками и ногами, с подбородком, обращенным к потолку. Поза выглядела настолько театральной, что я решил, будто он все еще валяет дурака, но более внимательный осмотр рассеял эти подозрения: викинг хлопнулся в обморок. Видимо, повалился на спину, рухнув, как срубленный дуб.

Фермер, сгорбленный человечек, который на весах потянул бы не больше фунтов ста с небольшим, держал все это время голову коровы. Он взглянул на меня с чуть заметной усмешкой в глазах.

— Похоже, справляться-то нам придется вдвоем, мистер. — Он привязал веревку намордника к кольцу в стене, тщательно вымыл руки и занял свое место рядом со мной. С начала до конца операции он подавал мне инструменты, промокал сочащуюся кровь и обрезал кетгут, что-то скучающе насвистывая. Единственный раз он проявил какое-то чувство, когда я извлек из глубин желудка роковой гвоздь. Поднял чуть-чуть брови, сказал «ого-го!» и опять принялся насвистывать.

Мы были так заняты, что не могли уделить викингу ни минуты. На половине операции он приподнялся, сел, несколько раз потряс головой, потом встал и небрежной походкой вышел из коровника. Казалось, бедняга уповал, что мы просто ничего необычного не заметили.

Но в любом случае вряд ли нам удалось бы привести его в чувство. Лишь однажды я нашел средство, как мгновенно вернуть человеку сознание, — и то случайно.

Произошло это, когда Генри Адаме попросил меня показать ему, как кастрировать хряка с выпадением петли кишечника, чтобы не осталось вздутия. Генри собирался всерьез заняться свиноводством и горел честолюбивым желанием набить руку в ветеринарной хирургии.

Когда он показал мне поросенка с раздутой мошонкой, я воспротивился.

— По-моему, Генри, это работа для ветеринара. Кастрируйте здоровых поросят, сколько хотите, но не думаю, что вы справитесь с такой операцией.

— А что такого?

— Ну, необходима местная анестезия, существует большая опасность инфекции... И вам нужно по-настоящему знать анатомию, чтобы разбираться в том, что вы делаете.

Глаза Генри выразили всю меру жажды несостоявшегося хирурга.

— Черт! Я бы хотел узнать, как это делается!

— Знаете что, — сказал я. — Посмотрите, как я буду его оперировать, а потом решайте. Оперировать буду под общим наркозом, чтобы вам не надо было его держать.

— Это дело! — Генри на секунду задумался. — Сколько вы с меня возьмете?

— Семь шиллингов шесть пенсов.

— Грабьте, грабьте! Так валяйте.

Я ввел несколько кубиков нембутала в брюшину поросенка, и, немного пошатавшись, он повалился на солому, перекатился на другой бок и замер. Генри уже приготовил на дворе стол, и мы уложили на него моего пациента. Я приготовился начать, но тут Генри вытащил десятишиллинговую бумажку.

— Лучше сразу уплачу вам, пока не забыл.

— Ладно. Только я уже вымыл руки, так засуньте ее мне в карман, а сдачу я дам, когда закончу.

Я люблю выступать в роли учителя и вскоре увлекся возможностью прочесть лекцию, наглядно ее иллюстрируя. Тщательно разрезал кожу над паховым каналом и вытащил семенник, не повредив его оболочки.

— Смотрите, Генри, вот тут кишка спустилась в канал и лежит рядом с семенником. — Я указал на петли кишки, бледно-розовые под прозрачной оболочкой. — Теперь, если я сделаю так, то верну ее в брюшную полость. А стоит нажать вот тут, и она снова вывалится. Видите, как это получается? Вот она там. А вот она снова тут. Снова я ее возвращаю и — бац! — она снова тут! Для того чтобы удержать ее в брюшной полости, я беру семенной канатик, перекручиваю его вместе с влагалищ-ной оболочкой, а потом...

Но мой слушатель меня покинул. Генри опустился на бочку из-под бензина и улегся грудью на стол, обхватив руками голову. Я испытал горькое разочарование и завершил операцию. И наложил швы без малейшего подъема духа, пока мой студент пребывал в обмороке на другом конце стола.

Я отнес поросенка в его закуток, собрал инструменты и тут вспомнил, что не дал Генри сдачи с десятишиллинговой бумажки. Уж не знаю почему, но вместо полукроны я брякнул на деревянную столешницу шестипенсовик и один шиллинг вместо двух возле самого его лица. На стук монет он открыл глаза и несколько секунд тупо смотрел на них, а потом с пугающей внезапностью сел прямо, и хотя лицо у него оставалось землистым, взгляд стал пронзительным и яростным.

— Эй! — крикнул он. — А где еще один шиллинг?!