Живодёр против ветеринара
Ветеринары — бесполезные бездельники, паразитирующие на фермерах, лентяи, предъявляющие огромные счета, хотя ничего не понимают ни в скотине, ни в ее болезнях. Проще вызвать Джеффа Мэллока, живодера, чем без толку посылать за ветеринаром.
Во всяком случае, это мнение часто высказывали все члены семьи Сидлоу. В конечном счете выходило, что единственным человеком на мили и мили кругом, который знал, как лечить больную скотину, был сам мистер Сидлоу. Если какая-нибудь их корова или лошадь заболевала, мистер Сидлоу немедленно пускал в ход ту или иную коронную панацею из своего богатейшего запаса. У жены и многочисленных детей он пользовался чисто божественным престижем, и главный догмат их веры гласил, что отец в таких делах непогрешим, и единственным, кто почти не уступал ему в этом, был давно скончавшийся дедушка Сидлоу, у которого отец почерпнул значительную часть своих лечебных средств и процедур.
Учтите, мистер Сидлоу был справедливым и гуманным человеком. После пяти-шести дней энергичного лечения, в процессе которого он, например, трижды в сутки запихивал корове в глотку полфунта топленого сала с изюмом, усердно растирал ей вымя скипидаром, а то и отрезал кончик хвоста, чтобы выпустить хворь, он под конец непременно вызывал ветеринара. Не то чтобы от этого могла быть хоть какая-то польза, но он считал себя обязанным предоставить животному все шансы. Приехав, ветеринар неизменно видел животное при последнем издыхании с глубоко запавшими глазами, и лечение, которое он в отчаянии применял, по сути, уподоблялось последнему причастию. Животное неизбежно умирало, а Сидлоу в очередной раз укреплялись в твердом убеждении, что от ветеринаров — пользы никакой.
Их ферма находилась довольно далеко от Дарроуби, и мы были третьей фирмой, которую испробовал мистер Сидлоу. Он побывал в клиентах бротонского Грайера, но счел его некомпетентным и заручился услугами Уоллеса в далеком от нас Мансли. Уоллес горько его разочаровал, и потому он решил испробовать Дарроуби. И пробыл в наших клиентах более года, но отношения между нами оставались натянутыми, так как Зигфрид во время своего самого первого визита глубоко его оскорбил. Вызвали Зигфрида к умирающей лошади, и мистер Сидлоу, сообщая о мерах, какие принимал, упомянул, что засовывал пациентке в задний проход сырые луковицы; он понять не мог, почему она так нетвердо держится на ногах. Зигфрид указал, что, введи он сырую луковицу в задний проход мистера Сидлоу, он — мистер Сидлоу — тоже плохо бы держался на ногах.
Не многообещающее начало, но больше ветеринаров на достижимом расстоянии не было, и он попросту не мог сменить нас на кого-нибудь еще.
Мне сверхъестественно повезло, что я проработал в Дарроуби более года и ни разу не посетил эту ферму. Мистер Сидлоу редко вызывал нас в обычные рабочие часы — поборовшись несколько дней со своей совестью, он словно бы неизменно проигрывал эту битву около одиннадцати вечера (или порой в качестве исключения поражение он терпел во второй половине воскресенья), и волей судеб вызовы эти приходились на ночные дежурства Зигфрида. Именно Зигфрид брел к машине, тихо поругиваясь, и возвращался перед рассветом с глазами, слегка вылезшими из орбит.
А потому, когда все-таки настал мой черед, я не помчался на вызов с энтузиазмом, даже хотя речь шла всего лишь о подавившемся бычке, что никаких осложнений не сулило. (Кусок турнепса или картофелина застревали у него в пищеводе, препятствуя срыгиванию газов и вызывая тимпанию рубца, что могло привести к летальному исходу.) Обычно мы либо выпускали газы, делая прокол желудка, либо осторожно пропихивали трубку в глотке вниз по пищеводу и в желудок с помощью длинного гибкого кожаного инструмента, особого зонда, предназначенного специально для этой цели. В любом случае они поняли, что на этот раз не следует тянуть несколько дней, а к тому же — чудо из чудес! — было четыре часа дня.
Ферма была ближе к Бротону, чем к Дарроуби, на плодородной земле Йоркской равнины. Вид ее мне не понравился. Чудилось что-то угнетающее в обветшалых кирпичных строениях среди распаханных полей, чью унылую плоскость нарушали лишь бурты картофеля.
При первом взгляде на мистера Сидлоу я вспомнил, что он и его семья принадлежат к религиозной секте, отличающейся фанатизмом. Это лицо со впалыми щеками и синеватыми брылями не раз смотрело на меня воспламененным взглядом со страниц исторических книг о былых веках, и у меня возникло чувство, что мистер Сидлоу сжег бы меня на костре и глазом не моргнув.
Бычок помещался в мрачном стойле за скотным двором. Несколько членов семьи потянулись туда за нами — два парня двадцати с лишним лет и три девочки-подростка, — все красивые смуглой цыганской красотой, но с такими же сумрачными напряженными лицами, как у их отца. Занимаясь осмотром моего пациента, я заметил еще одну их особенность — все они бросали быстрые взгляды на меня, на бычка, друг на друга, абсолютно не поворачивая головы. И все молчали.
Я был бы рад нарушить это молчание, но не знал, что бы такое бодрое сказать. Судя по виду бычка, было не похоже, что он просто подавился. Картофелина четко прощупывалась снаружи на полпути по пищеводу, но вокруг нее был отек, охватывавший левую сторону шеи выше и ниже. И не только это! Изо рта у него капала кровавая пена. Что-то было очень и очень не так. Внезапно меня осенило.
— Вы пытались чем-то протолкнуть картофелину вниз?
Я всей кожей ощутил беглый огонь взглядов. Мышцы
крепко сжатых челюстей мистера Сидлоу вздулись подергивающимся гребнем. Он сглотнул.
— Да, попробовали.
— Что вы применяли?
Вновь подергивание челюстных мышц под смуглой кожей.
— Ручку метлы и кусок шланга. Ну, что полагается.
Ну вот! Меня захлестнуло чувство обреченности. Было
бы так приятно оказаться первым ветеринаром, который произвел на них хорошее впечатление, но судьба рассудила иначе. Я повернулся к фермеру.
— Боюсь, вы порвали пищевод. Понимаете, это очень ранимая трубка — стоит нажать чуть посильнее, и конец. Видите отек вокруг места разрыва?
Ответом мне было вибрирующее молчание. Я упрямо продолжал:
— Я наблюдал такие случаи. Прогноз самый скверный.
— Ну хорошо, — проскрежетал мистер Сидлоу. — А делать-то что вы будете?
То-то и оно! Что я буду делать? Теперь, тридцать лет спустя, я мог бы попытаться восстановить пищевод, засыпав рану антибиотиком и назначив инъекции пенициллина. Но там, в этом тоскливом месте, глядя на терпеливого бычка, с трудом сглатывающего, кашляющего кровью, я понимал, что положен на обе лопатки. Разрыв пищевода — трудно было бы придумать что-то более безнадежное. Я старался подыскать, что бы такое сказать.
— Мне очень жаль, мистер Сидлоу, но сделать я ничего не могу.
Взгляды затрещали вокруг меня электрическими разрядами, фермер тяжело задышал через нос. Мне не требовалось объяснений, о чем они думают — еще один никчемный ветеринаришка. Переведя дух, я продолжал:
— Даже если я протолкнул бы картофелину, рана будет загрязнена, едва он начнет есть. Начнется гангрена, а это означает мучительную смерть. Он достаточно упитан. На вашем месте я бы его сейчас же забил.
Единственным ответом было добродетельное проигрывание желваками. Я попробовал другой ход:
— Я выдам вам свидетельство. Уверен, что мясо у вас купят.
Это заверение криков радости не вызвало. Наоборот, лицо мистера Сидлоу стало еще более сумрачным.
— Бычок еще не готов для убоя, — прошептал он.
— Да, но вы отправили бы его на бойню через месяц, если не раньше. Я уверен, вы почти ничего не потеряете. И знаете что, — добавил я фальшиво-бодрым омерзительным тоном, — если бы мы прошли в дом, я бы сразу написал удостоверение, и больше никаких хлопот. Право же, ничего другого не остается.
Я повернулся и пошел через скотный двор к входу на кухню. Мистер Сидлоу последовал за мной с детьми. Никто не проронил ни слова.
Я быстро написал удостоверение, а вокруг меня в мертвой тишине плескались волны неодобрения. Складывая листок, я вдруг с пронзительной ясностью понял, что мистер Сидлоу проигнорирует мой совет, а подождет день-два, чтобы посмотреть, как все обернется. Мысль о том, как молодое могучее, ничего не понимающее животное тщетно пытается проглотить хоть что-нибудь, изнывая от голода и жажды, меня доконала. Я подошел к телефону на подоконнике.
— Я сейчас позвоню Гарри Норману на бойне. Я знаю, он сразу приедет, если я его попрошу. — Я договорился с Гарри, повесил трубку и пошел к двери со словами, обращенными к профилю мистера Сидлоу: — Все в порядке. Гарри подъедет через полчаса. Гораздо лучше сразу же с этим покончить.
Я шел через двор, подавляя желание припустить галопом. Сев в машину, я слишком поздно припомнил совет Зигфрида: «В щекотливых ситуациях обязательно разверните машину, прежде чем пойдете осматривать животное. В случае необходимости оставьте мотор включенным. Очень важно быть готовым исчезнуть мгновенно!» Как он был прав! Чтобы развернуть машину под перекрестным огнем невидимых глаз, потребовалась вечность. Я нелегко краснею, но когда ферма наконец осталась позади, мое лицо пылало.
Таков был мой первый визит к Сидлоу, и я молил Бога, чтобы он оказался последним. Но полоса везения кончилась. С этого дня всякий раз, когда они вызывали нас, дежурным оказывался я. Говорить о том, что я там обнаруживал, мне не хочется, но обязательно что-нибудь непоправимое. Словно сама фамилия «Сидлоу» несла в себе проклятие. Как я ни старался, на этой ферме у меня ничего путного не выходило, а потому очень скоро ее обитатели пришли к убеждению, что никого опаснее меня для здоровья и жизни домашних животных им еще встречать не доводилось. Они вообще были о ветеринарах самого невысокого мнения — на их веку они насмотрелись на всяких, — но хуже меня и вообразить было невозможно.
Дошло до того, что, заметив издали кого-нибудь из Сидлоу в городе, я нырял в ближайший переулок, лишь бы избежать встречи, а однажды на рыночной площади я испытал неимоверный шок, когда лишь в нескольких футах от меня проехала вся семейка, каким-то образом втиснувшись в старую, правда большую, машину. Все лица были повернуты прямо вперед, но я знал, что все глаза злобно нацелены на меня. На мое счастье, я стоял как раз перед дверью «Гуртовщиков», так что, пошатываясь, укрылся внутри и восстановил иссякшие силы полпинтой крепкого шотландского пива.
Однако Сидлоу совсем не занимали моих мыслей в то субботнее утро, когда Зигфрид спросил, не соглашусь ли я заменить его на бротонских скачках.
— Они пригласили меня, потому что Грайер уехал отдыхать, — сказал он. — Но я обещал поехать в Скарборо помочь Детку Хенли со сложной операцией. И я не могу его подвести. Работа на ипподроме самая простая, а в случае чего тамошний ветеринар вам поможет.
Не прошло и нескольких минут после его отъезда, как позвонили с ипподрома: когда одну из лошадей выгружали из фургона, она упала и повредила колено. Не могу ли я приехать немедленно?
Я и сейчас мало что понимаю в скаковых лошадях; они образуют свой небольшой раздел ветеринарной науки. С собственными приоритетами, с собственными тайнами. За мое еще короткое пребывание в Дарроуби никакого касательства я к скаковым лошадям не имел. Зигфрид, подлинный лошадиный фанатик, обычно забирал себе все вызовы, касавшиеся их. А потому мой практический опыт в этой области был почти равен нулю.
И мне не стало легче, когда я увидел моего пациента. Колено выглядело ужасно. Конь споткнулся, сходя по пандусу, и всей тяжестью ударился о твердую землю. Кожа висела окровавленными лохмотьями, обнажив дюймов шесть капсулы, в разрывах фиброзного слоя поблескивали связки. Трехлетний красавец, дрожа, приподнимал поврежденную ногу, чуть касаясь земли кончиком копыта. Изуродованное колено выглядело особенно жутко по контрасту с глянцевитой ухоженной шерстью.
Исследуя рану, осторожно ощупывая сустав, я благодарил Бога, что конь оказался очень спокойным. Некоторые скаковые лошади бывают настолько нервными, что взвиваются в воздух при малейшем прикосновении, но мой пациент не шелохнулся, пока я складывал воедино мозаику лоскутков кожи. Еще одна удача — ни один не оторвался совсем.
Я обернулся к старшему конюху, невысокому, коренастому. Он следил за мной, сунув руки в карманы куртки.
— Я обработаю рану и наложу швы, но когда вы отвезете его домой, им должен заняться специалист. Вы не скажете, кто его лечит?
— Да, сэр. Мистер Брейли-Рейнольдс. Он им всегда занимается.
Я выпрямился, словно меня ударили. Фамилия эта была точно трубный звук, донесшийся из моих студенческих дней. В любом разговоре о лошадях рано или поздно речь заходила о Брейли-Рейнольдсе. И я представил себе, как это светило рассматривает дело моих рук. «Кто, вы сказали, накладывал эти швы? Хэрриот?.. Хэрриот?..»
Снова за работу я принялся с колотящимся сердцем. К счастью, суставная капсула и связки не пострадали — ни капли синовиальной жидкости наружу не просочилось. Я обрабатывал дезинфицирующим раствором все уголки раны, пока землю вокруг меня не усеяли ватные тампоны будто пороша. Затем я распылил йодоформ и скрепил волокна фиброзного слоя. Теперь передо мной стояла задача так сшить кожу, чтобы никаких заметных следов повреждения не осталось. Я выбрал шелк потоньше и самую маленькую иглу, присел на корточки и начал сшивать.
Занимался я этим добрый час: тщательно совмещал лоскутки кожи и скреплял их бесчисленными крохотными швами. Есть особая прелесть в том, чтобы привести рваную рану в полный порядок, и я всегда занимался этим с большим тщанием, даже когда через мое плечо не наклонялся воображаемый Брейли-Рейнольдс. Когда я наконец распрямился, то с большим трудом, медленно, точно старик, разгибая затекшую спину и шею. Колени у меня дрожали. Я посмотрел на старшего конюха, толком не соображая, кто это. Он улыбался.
— Ну, вы постарались, сэр! — сказал он. — Колено прямо как новое. Большое вам спасибо — он у меня особый, и не потому только, что резвый, а потому что добрый! — И он похлопал трехлетка по крупу.
— Ну, надеюсь, все обойдется, — сказал я, доставая марлевый бинт и эластичный. — Я сейчас забинтую колено стерильным бинтом, а вы сверху можете наложить обычную эластичную повязку. Сейчас сделаю ему противостолбнячный укол, и все.
Я складывал инструменты в машину, когда рядом со мной возник старший конюх.
— Вы на лошадей ставите?
— Нет. — Я засмеялся. — Практически никогда. Я ничего в этом не понимаю.
— Неважно. — Он посмотрел по сторонам и понизил голос. — На сегодня я вам подскажу. Кемаль в первом заезде. Он один из наших и придет первым. Вы на нем хорошо подзаработаете.
— Ну, спасибо. Все-таки мне будет чем заняться. Поставлю полкроны.
Лицо низенького конюха брезгливо скривилось.
— Да нет. Пять фунтов ставьте. Верняк. Голову прозакладываю. Только помалкивайте, а пятерку поставьте! — Он быстро удалился.
Не знаю, какое на меня нашло безумие, но к тому времени, когда я добрался до Дарроуби, решение было принято: я последую его совету. Было что-то гипнотическое в хриплом шепоте и в абсолютной уверенности, светившейся в черных глазах-камешках. Он хотел оказать мне услугу. Я заметил, как он посматривал на мой старый пиджак и мятые брюки, такие непохожие на щегольские костюмы ветеринаров, лечащих скаковых лошадей. Наверное, он подумал, что лишние деньги мне не повредят.
Я заехал в банк и взял пять фунтов — в то время примерно половину моих капиталов. Быстро съездил по оставшимся вызовам, еще быстрее пообедал и облачился в мой лучший костюм. До половины третьего, когда начнется первый заезд, у меня было вполне достаточно времени доехать до ипподрома, представиться администрации и поставить свою пятерку на Кемаля.
Телефон зазвонил, когда я уже шел к двери. Мистер Сидлоу. У его коровы понос, и ею надо заняться безотлагательно. Естественно, подумал я мрачно, в миг радостного предвкушения преследующий меня рок протянул костлявые пальцы и сцапал меня. Днем в субботу. Тоже естественно. Но потом я ободрился. От фермы до Бротона рукой подать, корова с расстройством желудка много времени не займет, и я успею на ипподром.
Моя элегантная внешность, едва я вылез из машины, вызвала косой дождь взглядов собравшегося семейства, а плотно сжатые губы и прямая спина мистера Сидлоу свидетельствовали, что он готов мужественно выдержать еще один мой визит.
Когда мы вошли в коровник, по моему телу разлилось онемение. Оно нарастало по мере того, как мистер Сидлоу объяснял, как он боролся со все чаще повторяющейся диареей этой коровы в течение нескольких месяцев — начал с того, что подмешивал толченую яичную скорлупу в жидкую овсянку, и постепенно добрался до самого сильного своего средства, медного купороса с настоем из одуванчиков, но все тщетно. Я его не слушал, потому что с одного взгляда было ясно, что у коровы паратуберкулезный энтерит.
Стопроцентной уверенности, конечно, быть не могло, но ужасающая худоба, особенно в крестце, и струйка пузырящейся вонючей жижи, прыснувшая из-под ее хвоста, когда я подходил к ней, были классическими симптомами. Инстинктивно я ухватил ее за хвост и ввел термометр в задний проход. Температура меня интересовала не очень, но так я получал пару минут на размышление.
Да только на сей раз я получил передышки не больше пяти секунд, потому что термометр внезапно вырвался из моих пальцев. Какое-то движение коровьих внутренностей всосало его в задний проход целиком. Я пошарил пальцами за сфинктером — ничего. Я ввел кисть целиком — и тоже без успеха. Ощущая нарастающую панику, я засучил рукав, но и более глубокие розыски результата не дали.
Оставалось одно. Мне пришлось попросить ведро горячей воды, мыло и полотенце, а затем раздеться, словно для операции первостепенной важности. На протяжении тридцати с лишним лет моей практики я много раз оказывался в дурацком положении, и моя память хранит большинство этих случаев, однако есть что-то невыносимо жгучее в воспоминании о том, как я, голый по пояс, в скрещении враждебных взглядов лихорадочно копаюсь внутри этой коровы. В тот момент я был способен думать о том, что нахожусь на ферме Сидлоу, а тут может произойти все, что угодно. В полном смятении я забыл и патологию и анатомию, мысленно следя, как стеклянная трубочка быстро-быстро скользит вверх по пищеварительному тракту, чтобы под конец вонзиться в какой-нибудь жизненно важный орган. И еще одна жуткая мысленная картина: я провожу полостную операцию, дабы извлечь из коровы мой термометр.
Трудно описать, какое сладостное облегчение я испытал, когда наконец-то мои пальцы сомкнулись на чертовой штуке. Я вытащил термометр, с которого капала зловонная жижа, и тупо уставился на шкалу.
Мистер Сидлоу откашлялся.
— Ну, так что он показывает-то? Есть у нее температура?
Я резко обернулся и пронзил его взглядом. Неужели этот человек способен шутить? Но смуглое лицо с узкой полоской губ не выражало ничего.
— Нет, — промямлил я. — Температуры у нее нет.
Остальная часть визита, к счастью, стерлась в моей
памяти. Несомненно, я почистился и оделся и сказал мистеру Сидлоу, что у коровы паратуберкулезный энтерит — болезнь неизлечимая, но я возьму кал на анализ, чтобы окончательно убедиться. Все это очень туманно, но одно я знаю твердо: ни единого проблеска света или надежды.
Я покинул ферму, горбясь от сознания, что навлек на себя больше презрительного осуждения, чем обычно, и помчался в Бротон, всю дорогу вжимая педаль газа в пол. С ревом я въехал на специальную автостоянку у ипподрома, вихрем промчался через вход для владельцев и тренеров, а затем вцепился в рукав сторожа.
— Первый заезд? — еле прошептал я.
— Как раз кончился, — ответил он весело. — Выиграл Кемаль. Десять к одному.
Я повернулся и медленно направился к загону. Пятьдесят фунтов! Целое состояние, выхваченное у меня из-под носа жестокой судьбой. А над трагедией нависал мрачный призрак мистера Сидлоу. Я способен простить мистера Сидлоу, пришло мне в голову, за то, что он вытаскивает меня из дома в самое неподходящее время; я способен простить его за вызовы к бесчисленным обреченным животным, так что от моего самоуважения ничего не остается; я способен простить его за то, что он считает меня величайшим идиотом в Йоркшире и кричит об этом направо и налево. Но я никогда не прощу ему потерю этих пятидесяти фунтов!