Совет Тристана

— «Ренистон», да? — Я заерзал на стуле. — А не слишком круто?

Тристан скорее лежал, чем сидел в своем любимом кресле, и лицо его периодически скрывалось в клубах сигаретного дыма.

— Конечно, круто. Это самый роскошный отель вне Лондона, но для твоей задачи это единственное возможное место. Послушай, сегодня вечером тебе может выпасть твой главный шанс, так? Ты хочешь произвести впечатление на девушку, так? Так позвони ей и скажи, что приглашаешь ее в «Ренистон». Кухня там прекрасная, а по субботам — танцы. А сегодня — суббота. — Он резко сел, и глаза его раскрылись. — Ты только представь себе, Джим. Из тромбона Бенни Торнтона льется музыка, и ты, наевшись лобстеров по-французски, плывешь по паркету, а Хелен прижимается к тебе. Есть одна загвоздка: это будет стоить тебе кучу денег, но если ты готов истратить примерно двухнедельный заработок, то вечер будет прекрасным.

Я едва расслышал последнюю фразу, представив себе ослепительное зрелище в виде Хелен, прижимающейся ко мне. Оно затмевало такие вещи, как деньги, я стоял, разинув рот, и уже слышал звуки тромбона. Вполне отчетливо.

Тристан перебил меня.

— Да, и еще: а у тебя есть смокинг? Тебе понадобится.

— Я же не настолько богат, чтобы иметь вечерний костюм. Когда я ходил на прием к миссис Памфри, то брал костюм напрокат, но теперь у меня нет на это времени, — я сделал паузу и задумался. — У меня, правда, есть мой первый и единственный смокинг, но я купил его, когда мне было семнадцать, и не знаю, влезу ли в него сегодня.

Тристан жестом отклонил мои сомнения. Он затянулся сигаретой, впустив дым глубоко в легкие, и неохотно выпустил его клубами и кольцами, говоря мне:

— Это ничего не значит, Джим. Если на тебе соответствующий пиджак, тебя пропустят, а для такого большого симпатичного мальчика, как ты, костюм неважен.

Мы поднялись на второй этаж и достали смокинг со дна моего комода. Я щеголял в нем на танцах в колледже, и хотя к концу учебы он стал мне маловат, но представлял собой именно тот наряд, в котором можно было пойти вечером, и в этом своем качестве вызывал уважение.

Но теперь он производил жалкое впечатление и был старомоден. Сегодня все ходили в удобных пиджаках и мягких ненакрахмаленных сорочках. А этот был пошит в строгих традициях старой школы и включал в себя нелепую короткую жилетку с клапанами и плотную атласную сорочку со стоячим воротником.

Проблемы начались тогда, когда я попытался в него влезть. Тяжелая работа, чистый здешний воздух и хорошая кухня миссис Холл привели к тому, что мой размер увеличился и смокинг не сходился в талии сантиметров на пятнадцать. Видимо, я еще и вырос, потому что между тем местом, где кончалась жилетка, и началом брюк было довольно большое пространство. Сами брюки туго обтягивали ягодицы и дурацки висели мешком внизу.

Уверенность Тристана улетучилась, когда я прошелся взад-вперед мимо него, и он решил попросить помощи у миссис Холл. Она была женщиной спокойной и бесстрастно относилась к беспорядочной жизни в Скелдейл-хаусе, но когда она зашла в комнату и увидела меня, ее лицо исказила гримаса ужаса. Наконец она справилась со своей слабостью и заговорила деловым тоном.

— В задний шов на брюках вставим небольшой клинышек, мистер Хэрриот, смокинг стянем шелковым шнуром, и все будет прекрасно. Видите ли, вот тут есть пустое пространство, но пусть вас это не беспокоит. А в конце я как следует отутюжу, и все станет по-другому.

Мне никогда еще не приходилось женихаться, но в тот вечер я плотно поработал над собой, расчесывая и бриолиня волосы и примеряя пробор в разных местах, пока не остался доволен собой. Тристан, похоже, назначил себя церемониймейстером и заботливо принес мне на второй этаж костюм, еще хранивший тепло утюга миссис Холл. Затем он, как профессиональный дворецкий, помог мне надеть все принадлежности костюма. Больше всего неприятностей доставил воротник, и Тристан выслушал от меня несколько придушенных проклятий, пока сдавливал мою шею зажимом.

Когда я был окончательно экипирован, он обошел вокруг меня несколько раз, разглаживая материал и делая поправки то тут, то там.

Наконец он прекратил кружиться и осмотрел меня спереди. Я никогда не видел его таким серьезным.

— Прекрасно, Джим, прекрасно. Ты выглядишь исключительно здорово. Не каждый умеет носить смокинг, многие в нем выглядят клоунами, но не ты. Постой так минутку, я принесу твое пальто.

Я договорился с Хелен, что заеду за ней в семь, и, выбираясь в темноте из машины перед ее домом, я ощутил странное беспокойство. Мир изменился. Когда я приезжал сюда как ветеринарный врач, я был специалистом, в услугах которого нуждались и который приехал, чтобы помочь в трудном положении. Мне и в голову не приходило, как сильно это влияло на мое поведение каждый раз, когда я приезжал на ферму. Теперь все было по-другому. Я пришел за дочерью этого мужчины. Ему это могло и не понравиться, он даже мог вознегодовать на это.

Остановившись перед дверью дома, я глубоко вздохнул. Ночь была очень темная и спокойная. Ветер не играл в кронах больших деревьев, росших рядом, и только отдаленный шум Дарроу нарушал тишину. Недавние сильные дожди превратили ленивую, спокойную речушку в бурный поток, который местами выходил из берегов и заливал соседние пастбища.

Младший брат Хелен провел меня на просторную кухню. Он прикрывал рот ладошкой, чтобы скрыть широкую улыбку. Он находил ситуацию забавной. Ее младшая сестра сидела за столом и делала уроки. Она также хотела притвориться, что целиком сосредоточена на своей работе и смотрит только в учебник, но и у нее на лице была та же ухмылка.

Мистер Олдерсон читал «Фермерское и племенное дело». Обувь он снял, а ноги в носках протянул к огню в камине. Он посмотрел на меня поверх очков.

«Проходите, молодой человек, и садитесь к огню», — сказал он безучастно. У меня сложилось впечатление, что ему наскучили частые визиты молодых людей к его старшей дочери.

Я сел с другой стороны камина, а мистер Олдерсон продолжил изучать «Фермерское и племенное дело». Тишину подчеркивало тяжелое тиканье больших часов на стене. Я смотрел на огонь в глубине камина, пока у меня не заболели глаза. Тогда я стал смотреть на большую картину в золотой раме, висевшую над каминной полкой. На ней был изображен какой-то лохматый скот, стоявший по колено в невероятно голубой воде, а за ним темным фоном возвышались страшные, невозможные горы, чьи вершины терялись в желтом тумане.

Отведя глаза, я стал переводить их с одного окорока на другой, они висели на крючьях под потолком. Мистер Олдерсон перевернул страницу. От стола доносился не-внятный шепот детей.

Прошел, наверное, год. Наконец я услышал шаги на лестнице, и в комнату вошла Хелен. Она была одета в голубое платье, такое — без бретелек. Похоже, они каким-то волшебством держатся на девушках. Ее темные волосы блестели в свете мощной керосиновой лампы — единственного источника света в кухне, который оттенял изгибы ее шеи и плеч. Через одну из ее белых рук было перекинуто пальто из верблюжьей шерсти.

Я был ошарашен. Хелен казалась огромным брильянтом в грубой оправе из каменных плит и побеленных стен. Она спокойно и приветливо улыбнулась мне и подошла ближе. «Привет, я надеюсь, ты не слишком долго ждал».

Я что-то пробормотал в ответ и помог ей надеть пальто. Она подошла к отцу и поцеловала его в щеку, но он только рассеянно махнул рукой. За столом раздался очередной всплеск хихиканья. Мы вышли.

В машине я чувствовал себя необычайно скованно и первые два-три километра не мог выдавить из себя ничего, кроме нескольких слов о погоде, чтобы поддержать разговор. Я начал успокаиваться после того, как пересек небольшой горбатый мостик, за которым дорога уходила вниз. И вдруг машина внезапно остановилась. Двигатель чихнул, заглох, и мы остались в полной тишине и темноте. Но было и что-то еще: мои ступни и лодыжки вдруг ощутили сильный холод.

— О боже, — закричал я. — Мы въехали на затопленный участок дороги. В машину поступает вода. — Я посмотрел на Хелен. — Я очень извиняюсь. Ты, наверное, вымокла.

Но Хелен смеялась. Она подняла ноги на сиденье, и коленки оказались у нее под подбородком.

— Да, я немного промокла, но, наверное, не стоит сидеть сложа руки. Может быть, лучше вытолкнуть машину на сухое место?

Прогулка по черной ледяной воде была самым настоящим кошмаром, но другого выхода не было. Хорошо, что машина была небольшая, и мы смогли вытолкнуть ее из потока своими силами. Затем я высушил свечи при свете фонарика, и двигатель завелся.

Когда мы снова сели в машину, Хелен дрожала от холода.

— Боюсь, мне нужно вернуться, чтобы сменить туфли и чулки. Да и тебе тоже. Тут есть другая дорога — через Фенсли. Надо будет на первом перекрестке повернуть налево.

Мы вернулись на ферму, где мистер Олдерсон все еще читал «Фермерское и племенное хозяйство», водя пальцем по таблицам с ценами на свиней. Он посмотрел на меня сердитым взглядом. Когда мистер Олдерсон узнал, что я вернулся, чтобы одолжить у него пару его туфель и носков, он с досадою бросил газету и, ворча, поднялся со стула. Затем зашаркал к выходу из комнаты, и я слышал, как он ворчит, поднимаясь по лестнице.

Хелен пошла за ним, а меня оставили с детьми. Они внимательно и с нескрываемой радостью рассматривали мои мокрые брюки. Я отжал воду, но результат приключения был налицо. Такая острая, что можно обрезаться, стрелка, сделанная миссис Холл, теперь спускалась чуть ниже колена, но дальше было черт знает что. На этом месте брюки расходились клешами, превращаясь в бесформенную жеваную массу. Я протянул ноги к огню, и от них стал подниматься парок. Дети смотрели на меня широко раскрытыми глазами, и на лицах у них было выражение счастья. Было видно, что у них сегодня — великий вечер.

Наконец появился мистер Олдерсон и бросил к моим ногам пару каких-то туфель и грубых носков. Я быстро натянул носки, но вздрогнул, когда увидел туфли. Это были старомодные легкие бальные туфли начала века, и их потрескавшаяся кожа заканчивалась на кончиках черными шелковыми носами.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но мистер Олдерсон уже глубоко погрузился в свое кресло и вернулся к прейскуранту на свиней. У меня было такое чувство, что, если бы я попросил у него другую пару, он ударил бы меня кочергой. Пришлось надеть эти.

Мы поехали в объезд, чтобы снова не попасть в поток, но я жал на газ, и через полчаса мы покинули холмы и направлялись в долину. Я почувствовал себя легче. Мы успевали вовремя, а автомобильчик, трясясь и скрипя, ехал хорошо. Я уже начал было подумывать, что мы не опоздаем, как вдруг рулевое колесо потянуло в сторону.

Я прокалывал колеса почти каждый день и сразу дога-дался, что случилось. Я уже выучился менять колеса не хуже автомеханика и, извинившись перед Хелен, молнией выскочил из машины. Я быстро орудовал ржавыми болтами и гайками и снял колесо за три минуты. Поверхность покрышки была гладкой, за исключением нескольких мест, где она протёрлась до корда. Работая как черт, я прикрутил запаску, внутренне поеживаясь, поскольку и ее покрышка была в таком же состоянии. Я решительно отмел мысль о том, что мне делать, если потрепанная резина не выстоит в борьбе с дорогой.

Днем «Ренистон» возвышался над Бротоном как огромная средневековая крепость, а на всех его четырех башнях неизменно развевались яркие флаги. Но сегодня вечером он напоминал черный утес с ярко освещенной пещерой в основании на уровне улицы, по которой катили роскошные «Бентли» со своим дорогим грузом на борту. Я не стал подъезжать к парадному крыльцу, а тихо припарковался в дальнем углу стоянки. Величественный швейцар открыл нам дверь, и мы бесшумно зашагали по толстому ковру холла.

Здесь мы расстались, чтобы избавиться от верхней одежды, и в мужском гардеробе я тщательно расчесал набриолиненные волосы. Правда, это не помогло, смена колеса в дороге обеспечила мне черный траур под ногтями, который не поддавался мылу и воде. А Хелен уже ждала меня.

Я посмотрел в зеркало на служителя в белом кителе, стоявшего у меня за спиной с полотенцем. Он явно был поражен моим костюмом и не отводил глаз от моих клоунских туфель и мятых брючин. Подавая полотенце, он улыбнулся будто в благодарность мне за дополнительное разнообразие в его жизни.

Я встретился с Хелен в холле, и мы подошли к распорядителю.

— А когда начинаются танцы? — спросил я.

Девушка за стойкой с удивлением посмотрела на меня.

— Извините, сэр, сегодня танцев не будет. Мы устраиваем их через субботу, раз в две недели.

Я уныло повернулся к Хелен, но она одобрительно улыбнулась мне.

— Неважно, — сказала она, — мне все равно, чем мы будем заниматься.

— Тогда давай хотя бы пообедаем, — предложил я.

Я старался говорить бодро, но небольшое черное облачко уже начинало собираться у меня над головой. Хоть что-нибудь сегодня получится нормально? Я поникал духом, шагая по пышному ковру, и даже первый в жизни вход в зал ресторана не облегчал мою душу.

Он был огромен, как футбольное поле, с массивными мраморными колоннами, поддерживавшими резной расписной потолок. «Ренистон» был построен в конце викторианской эры, и все очарование и вся роскошь тех дней воплотились в нем. Большинство столиков были заняты привычными клиентами, представлявшими собой местную аристократию и промышленников из Западного Райдинга. Я никогда не видел такого количества красивых женщин и властных мужчин под одной крышей и с некоторой тревогой заметил, что мужчины были одеты во что угодно: от костюмов до мохнатых твидовых пиджаков, но смокингов не было больше ни у кого.

К нам подошла величественная фигура с белой бабочкой и во фраке. Со своей гривой седых волос, нависавшей над бровями, мощной талией, орлиным носом и высокомерным выражением на лице он напоминал римского императора. Его глаза понимающе осмотрели меня, и он бесстрастно спросил:

— Нужен столик?

— Да, пожалуйста, — пробормотал я, чуть не назвав его «сэром» в ответ. — Столик на двоих.

— Вы остаетесь, сэр? — спросил он.

Вопрос озадачил меня. Как же я смогу пообедать, если не останусь?

— Да, остаюсь.

Император сделал пометку в своей книжечке.

— Сюда, пожалуйста.

Он с огромным достоинством двинулся между столиками, а мы с Хелен робко следовали в его кильватере. Идти до столика было далеко, и я пытался игнорировать поворачивающиеся в мою сторону головы, пытавшиеся разглядеть меня получше. Больше всего меня беспокоил клин, который вшила миссис Холл, мне казалось, он светится сзади, как фонарь, который открывает короткий пиджак. Он буквально жег огнем мои ягодицы, когда мы прибыли на место.

Столик стоял в уютном месте, и нас окружил рой официантов; они отодвинули стулья, посадили нас, встряхнули салфетки и положили их нам на колени. Когда они исчезли, император вновь принялся за дело. Он занес карандаш над своим блокнотом.

— Могу я узнать, в каком номере вы остановились?

Я с трудом сглотнул и уставился на него из моей

опасно натянувшейся рубашки.

— Какой номер? Я не живу в гостинице.

— Ах, вот как, вы не остаетесь!

Он окинул меня взглядом, в котором светилось ледяное презрение, и что-то с ненужной силой вычеркнул из своей книжечки. Затем шепнул что-то официантам и зашагал прочь.

И вот тогда меня охватило чувство обреченности. Черное облако над моей головой сгустилось и опустилось на меня, покрыв плотной тучей страданий. Вечер превращался в катастрофу, но дела, возможно, могли быть еще хуже. Я, видимо, рехнулся, когда пришел в такое шикарное место, вырядившись как уличный комедиант. Мне было адски жарко в этом отвратительном костюме, а застежка воротника злобно впивалась в шею.

Я взял у официанта меню и пытался держать его так, чтобы он не видел траур под моими ногтями. Все было написано по-французски, в котором я бессилен, и слова по большей части ничего не значили для меня, однако мне все же удалось заказать мясо, и, пока мы ели, я пытался завязать разговор. Но паузы, заполненные пустотой, становились все длиннее, и казалось, только мы с Хелен храним молчание, когда все вокруг смеются и беседуют.

Хуже всего было то, что какой-то внутренний голос твердил мне, что на самом деле Хелен не хотела никуда идти со мной и согласилась только из вежливости, а теперь ждет не дождется, когда же закончится скучный вечер.

Возвращение домой стало полной катастрофой. Мы тупо смотрели вперед на освещаемую фарами дорогу, которая петляла между холмов. Мы обменивались случайными словами, но потом снова воцарялось напряженное молчание. К тому времени, когда мы подъехали к ферме, у меня разболелась голова.

Мы обменялись рукопожатиями, и Хелен поблагодарила меня за приятный вечер. Ее голос дрожал, а освещенное лунным светом лицо выглядело взволнованным и потерянным. Я пожелал ей доброй ночи, сел в машину и уехал прочь.