Глава пятнадцатая. О доверии и предательстве

— Если я когда-нибудь еще соберусь вам что-то пообещать, напомните мне, что утопиться сразу будет значительно проще, — Демьен бухтел всю дорогу. Впрочем, у него, конечно, были на то основания.

— Вы сами пожелали непременно сопровождать меня. Лично я и теперь уверена, что превосходно сама нашла бы дорогу и сориентировалась в халифском дворце.

— Вы уже нашли дорогу — в тюрьму!

— И отлично оттуда выбралась без вашей помощи!

— И теперь всеми силами стремитесь обратно!

— Но, заметьте, вас я туда не тащу — вы вызвались добровольцем!

Да, бухтеть у него были все основания. А у меня — поддразнивать его. Потому что Демьен ле Раден, посол Вербинии и какой-то там дворянин, исключительно комично смотрелся в покрывале и платье Мариам. И спасало мужчину только то, что разглядеть его в этом наряде было не так-то легко.

Просто иностранного посла — как и меня, конечно! — никто не приглашал в халифский дворец на семейный междусобойчик и разбор полетов. А нам ну очень надо было быть там! Во всяком случае, мне — совершенно точно. А отпускать меня одну Демьен отказался наотрез. Даже когда я заявила, что со мной он может пойти только в платье. По его мнению, лишь так он мог выполнить свою клятву и сделать действительно все, что может. Он знает, где именно развернут халифский дворец, да и в самом дворце неплохо ориентируется, в то время как я была там всего дважды.

Странным образом пикировка помогала мне держать себя в руках. В первые минуты, осознав масштабы наших очередных неприятностей, я, откровенно говоря, запаниковала. И страшно испугалась за Ники. А еще едва не разорвалась, пытаясь решить, куда бежать в первую очередь — искать пропавшего ребенка или спасать всех остальных? Если сейчас визирь убедит халифа в виновности принца Фарида и того отстранят от наследования, то мне и моим девочкам тоже будет уже не отмыться. Суд, скорее всего, будет скорым. А дальше… даже если когда-нибудь нас и удастся оправдать, рабское клеймо уже никуда не денется.

Но… если подумать здраво, то разрываться, пожалуй, и не придется. Раз Ники позвал кто-то из-за изгороди — значит, он ушел не сам. Его похитили. Кому и для чего мог понадобиться семилетний ребенок? Всяческих маньяков, педофилов, а также ловцов, поставляющих нелегальный товар на невольничий рынок, в нашем случае можно исключить сразу. Для этого вовсе не нужны такие сложности — выкрадывать ребенка из хорошо защищенного богатого дворца. Куда проще пойти в бедные кварталы. Не говоря уже о том, что для того, чтобы похитить ребенка именно из нашего дома, нужно было для начала точно знать о существовании этого ребенка — но в долине его никто не видел. А чтобы подозвать, когда он окажется слишком близко к лазейке в изгороди — еще и специально следить за домом и найти эту брешь.

Кому и для чего мог понадобиться именно Ники? Да, пожалуй, сам он — ни для чего… а вот его игрушка нужна была многим. Если похититель действительно следил за домом, он мог видеть, как одна из нас входила или выходила через лазейку — и следить уже целенаправленно за ней.

Или — тут меня осенило — необязательно было даже наблюдать за домом! Достаточно было проследить за Заремой, когда она ускользнула из гарема ай-Джарифа. Ведь она-то сюда шла еще без “платья-невидимки”. И как бы ни кралась, как бы ни пряталась, внимательный наблюдатель мог ее заметить.

Пройти через лаз без кого-то из нас посторонний, конечно, не мог, даже видя его. Охранок там не меньше, чем на главном входе. Значит, хватило ума не соваться, а выжидать. Но как похититель узнал о лягушке и Ники? Впрочем, пожалуй, не так уж это и сложно. Правда, чтобы удостовериться, мне пришлось провести небольшой следственный эксперимент.

— Сулах, — попросила я и указала на то самое место в начале дорожки, на котором он убеждал меня не будить лихо, — встань-ка вот здесь. Я сейчас выйду за изгородь, а ты что-нибудь скажи вполголоса.

Не дожидаясь ответа, я скользнула в лазейку — туда, где изгородь шла чуть внахлест, оставляя узкий проем. Не зная об этой бреши, ее невозможно заметить снаружи… но и изнутри, если кто-то стоит у лаза по ту сторону, его не увидишь. А еще снаружи очень неудачно — или очень удачно, это смотря с какой стороны смотреть — оказалось несколько чахлых пальм. При желании среди них можно было затаиться так, чтобы не бросаться в глаза. А ведь я, когда шла сюда, была занята своими мыслями… не то чтобы совсем не смотрела по сторонам, но, зная, что меня окружающим не видно, и не озиралась, разглядывая каждую кочку.

— Дык что говорить-то, эрти? — голос садовника был слышен так, как будто тот стоял прямо рядом со мной. Я вздохнула. Что ж, следственный эксперимент удался. Если кто-то стоял снаружи, он слышал весь наш разговор с Сулахом и Мариам. И если этот кто-то знал о существовании опасной игрушки, он наверняка догадался, о чем шла речь.

Я вернулась в сад.

— Скажи-ка мне еще, когда окликнули Ники, голос был мужской или женский?

— Женский.

Впрочем, какая разница, кого ай-Джариф послал следить — кого-то из своих слуг или наложниц? У него хватает и тех, и других. А в том, что Ники похитили именно по приказу великого визиря, я уже не сомневалась.

А значит… все дороги в любом случае ведут туда, где сейчас Саид ай-Джариф. В халифский дворец.

…Вот и идем мы теперь той дорогой туда, где нас совсем не ждут. Куда идем мы Пятачком… ой, то есть с господином ле Раденом. В платьях. Эх, жаль, что Мариам не успела бы разработать такие же отвлекающие внимание чары для ковра-самолета. Это было бы куда удобнее, чем пешком. Да и быстрее. Все-таки расстояние до другого конца долины совсем немаленькое, и идти приходится быстро, боясь опоздать. Одно утешает — в Зенаиле любые встречи всегда сопровождаются долгими церемониями. Вряд ай-Джариф вывалит все на халифа прямо с порога.

…Но невидимый ковер нам точно бы пригодился! Я тучка-тучка-тучка, я вовсе не посол…

Ну, во всяком случае, отвлечь меня от мрачных мыслей и паники Демьену точно удалось. И на том спасибо!

*

И все-таки мы опоздали.

В зале приемов халифского дворца было не протолкнуться — нам в наших “платьях-невидимках” приходилось лавировать и изворачиваться, чтобы ни с кем не столкнуться. Кто-нибудь все равно время от времени наступал на ногу, оборачивался, чтобы извиниться — и недоуменно хмурился.

Честно говоря, я надеялась, что такое, скажем так, семейное дело халиф предпочтет обсуждать в самом тесном кругу. Все-таки речь идет о сыне и наследнике.

Увы, видимо, все “семейное”, если дело касается правящего рода, автоматически превращается в “государственное”. А может, халиф просто намеревался выяснить, где пропадало драгоценное чадо, и не ожидал, что речь пойдет о покушении и заговоре. Или визирь настоял на присутствии членов Совета высоких родов. Последнее, пожалуй, вероятнее всего, ведь только так историю не удастся замять ни при каких обстоятельствах.

Совет высоких родов присутствовал, конечно, не в полном составе, но близко к тому — я насчитала семерых убеленных сединами старцев,  глав самых почтенных семей Зенаила. Большинство из них предпочитает всегда держаться поближе к халифу — и ездит вместе с ним на инспекции провинций.

И, конечно, никакого официального мероприятия или разбирательства назначено не было. А потому помимо самих старцев, здесь были и старшие или любимые жены многих из них, и сыновья, а кто-то взял с собой и старших дочерей или наложниц. Впрочем, ничего удивительного: большинство глав родов путешествует со своими дворцами-в-ларцах. То есть со всеми удобствами и гаремами в полном составе.

Принц Фарид переминался с ноги на ногу по правую руку от халифа — но не рядом, а чуть в отдалении. И за его спиной ненавязчиво маячили стражники. Похоже, он уже успел поприветствовать отца — а может, и рассказать свою версию событий.

Сам халиф сидел в высоком вычурном кресле на возвышении.

Собственно, правитель Зенаила был единственным, кто сидел здесь. Все прочие присутствующие почтительно замерли преимущественно вдоль стен и у толстых колонн. Считается, что перед ликом правителя равно низки все — от последнего раба до главы высокого рода.

Тишина в зале приемов стояла гробовая. И нарушал ее только низкий, хорошо поставленный голос моего личного теперь врага.

Великий визирь Саид ай-Джариф стоял напротив кресла правителя лицом к лицу с халифом и неторопливо, постоянно прерывая рассказ славословиями, повествовал о проведенном расследовании.

О том, как не поверил своим ушам, когда служба безопасности дворца доложила о пропаже из сокровищницы рубина Рамуила — ведь это означало, что выкрал его кто-то из семьи самого халифа. Как осторожно расспрашивал и искал доказательства. Как явился к нему придворный мастер-артефактор, советник ай-Мируз, чьи слова прямо указали на первого наследника и неопровержимо свидетельствовали о заговоре против халифа…

Пожалуй, визирь и сам понимал, по какому тонкому льду сейчас ходит. Такие обвинения — и в чей адрес! — могут обернуться бедой и для самого обвинителя. А еще никому непозволительно очернять членов семьи самого халифа без достаточно веских доказательств. Советник ай-Мируз мертв, я отказалась сотрудничать и сбежала…

Халиф слушал с каменно-застывшим лицом, никак не вмешиваясь в рассказ. И не позволял себе даже взгляда в сторону сына. Только в глазах его боролись неверие, осознание и боль. А вот четыре старшие жены из его гарема, столпившиеся за спиной правителя, демонстрировали всю гамму эмоций — от ужаса до злорадства. Одна и вовсе, кажется, собиралась упасть в обморок.

Я успела о многом расспросить Демьена, и хорошо понимала сейчас, что для старика-халифа в этот момент, возможно, разворачивается настоящая трагедия. Фарид — не просто его первый наследник. Он — любимый и очень долгожданный сын.

Знатные мужчины в Зенаиле обычно рано впервые женятся и так же рано заводят детей. Но так уж вышло, что все три первые жены халифа оказались бесплодны. В его способности зачать ребенка сомневаться не приходилось — наложницы халифского гарема исправно рожали детей, но претендовать те могли разве что на места старших слуг. Лишь четвертая жена наконец забеременела — и… родила дочь. А потом еще одну. И еще. И пятая жена тоже родила дочь.

Поговаривали уже о проклятии, которое вопреки всем защитам и регалиям власти настигло-таки халифа, когда на свет наконец появился принц Фарид. Отец его был к тому времени уже далеко не молод и почти отчаялся. А потому долгожданного наследника с рождения буквально носили на руках, сдували с него пылинки и позволяли ему все. Пожалуй, нечего удивляться, что вырос он довольно инфантильным. Стать другим у него попросту не было шансов. Позже у халифа родились еще двое сыновей, но старший мальчик уже безраздельно занял место в сердце правителя.

И сейчас безмерно любящему отцу со множеством поклонов и витиеватых славословий сообщали, что его свет, надежда и опора, его долгожданный ненаглядный сын собирался его убить.

В какой-то момент халиф, шевельнувшись, поднял руку и потер грудь, будто у него закололо сердце. И я вдруг почему-то подумала, что этот грузный человек действительно стар.

Рядом обеспокоенно шевельнулся мужчина средних лет в слишком простом халате для придворного. Лекарь? Может быть. Во всяком случае, вмешиваться он не рискнул.

— …Увы, сообщнице удалось сбежать, и кто помог ей, пока не установлено…

Ага, сообщница — это, конечно, я. Хорошо, что не установлено! По крайней мере, Зарема, видимо, в безопасности…

— Но, к счастью, мне удалось договориться с одной из наложниц покойного советника ай-Мируза…

…Что он несет?!

— Разумеется, я не стал бы слишком доверять слову женщины, да еще рабыни, в столь важном деле. Однако у советника остался приемный сын, принятый в род через ритуал на крови…

Я рвано выдохнула, и Демьен нашел и стиснул в ладони мою руку.

Люди у одной из колонн расступились, пропуская вперед двух женщин и ребенка.

Незнакомку лет тридцати с красивым капризным лицом, одетую как знатная эрти. Ники. И заплаканную Зарему.

В гробовой тишине шелест шагов женщин и топоток ребенка прозвучали как-то преувеличенно-громко. И, будто она шла рядом со мной, я услышала всхлип и бормотание Заремы.

— Это неправда… я не… нет!

Зарема… могла ли она выманить Ники? Предать меня?

…А Тарию? Ведь они подружились с самого начала, несмотря на, казалось бы, непреодолимую пропасть между образованным профессиональным медиком и родившейся в гареме девицей, мечтавшей о работе в борделе. Странным образом строгая, правильная, целеустремленная Тария и легкомысленная, помешанная на мужчинах смешливая Зарема дополняли друг друга.

Вот только нашей “досуговой специалистке” всегда нравился визирь.

Однако зачем тогда было помогать мне бежать, отправлять весточки? И после этого…

Но с чего бы вдруг Ники выбежал, услышав незнакомый голос? Мать внушала ему, что с посторонними людьми вообще нельзя заговаривать. Да и сам мальчик, пережив нападение пиратов, плен и невольничий рынок, не доверял чужим и боялся их. Совсем другое дело — если его позвал кто-то из домочадцев. Зареме он наверняка бросился бы на шею, не задумываясь. Она всегда приносила ему из города сладости и игрушки.

Наверное, у меня сейчас было такое же каменное лицо, как у халифа. Во всяком случае, мне тоже было больно. Очень.

Всех, кто эти два с лишним года прожил со мной под одной крышей, я считала своей семьей. Большой, шумной, странной и разношерстной, но однозначно родной. Своими близкими. За каждого готова была сражаться с целым миром. И была уверена, что и для каждого из них это что-то значит.

Могла ли я настолько ошибаться?

Наверное, из-за раздрая, царящего в душе, я не сразу заметила, что Демьен больше не держит меня за руку. Он обхватил меня обеими руками и прижал спиной к себе. Может быть, я, не отдавая себе отчета, пыталась дернуться туда, в центр зала, к Ники, и мужчина меня удержал? Возможно. С точки зрения зенаильских традиций его объятия были однозначно недопустимыми и непристойными. Но… хорошо, что нас двоих не замечает никто. Мы невидимки в этой толпе. И плевать я хотела на местные дурацкие обычаи! В этом жесте не было никаких намеков — только поддержка и стремление защитить. И я с благодарностью прислонилась к мужской груди.

— Поведай нам, юный отрок, знаешь ли ты принца Фарида? — по голосу слышно было, что ай-Джариф слегка улыбается.

Незнакомая женщина — Фируса? — подтолкнула мальчика в спину.

— Дядя принц приходил к господину! — Ирмаина Ники почему-то всегда побаивался, хотя тот был неизменно ласков с ребенком и даже мастерил для него заводные игрушки. И называл его мальчик всегда только “господином”. — И потом еще жил у нас… он хотел убить дядю халифа, он просил господина сделать такую игрушку, чтобы убить!

Что?! Что за бред?! Ребенок не мог слышать переговоров принца с Ирмаином. Да и Фарид уж точно Ирмаину такого не говорил. А врать Ники никогда не был склонен.

— Вот! — Ники извлек из-за пазухи злополучную лягушку и коротко свистнул. По команде игрушка распахнула пасть, высунув игольно-тонкий язык — и сверкнув алым откуда-то из глотки.

Кругом зашептались. Как выглядит артефакт Рамуила, знали немногие, но все помнили, что это именно рубин.

А вот халиф знал это совершенно точно. Несколько секунд он остановившимся взглядом разглядывал лягушку, а потом тяжело повернулся всем корпусом, чтобы посмотреть на сына.

— Отец! Я не… — Фарид попытался сделать шаг вперед, но стражники, до сих пор стоявшие за его спиной, как-то очень быстро вдруг оказались по обе стороны от принца — готовые схватить по одному знаку.

Но знака не было. Еще пару мгновений халиф сидел неподвижно, глядя в одну точку, и лицо его все больше багровело. А потом он вдруг захрипел — и обмяк.

Казалось, в зале застыло всё и все. И лишь худощавый человек в халате, до сих пор стоявший, как и все, неподвижно, торопливо обогнул кресло, протянул дрожащую руку и коснулся пальцами шеи правителя.

Руку он опускал очень медленно. И еще медленнее оборачивался, чтобы встать лицом к собравшимся.

— Халиф мертв, — слова, как камни, упали в оглушительную тишину.