Глава 11

Дверь в баню распахнулась настежь, и вместе с клубами пара внутрь шагнули двое.

Первая гостья — нарядная городская девушка, наверное, приехала вместе с людьми князя. Платье на ней было плотное, дорогое, не для бани и не для деревенского вечера: тёмная ткань, вышивка по подолу, украшения на поясе поблёскивали даже в полумраке. За ней, тяжело ступая, вошла старая бабка в платке, с узким ртом и цепким взглядом. Она сразу же заголосила, не скрывая недовольства:

— Ох, зря ты так, не гоже, не гоже девкам Купалу портить… Нечисть приманивать, беспорядок да визг разводить, не к добру…— причитала она, оглядывая нас поочерёдно, словно пересчитывая.

Городская даже не обернулась. Усмехнулась холодно, с уверенностью человека, привыкшего, что ему во всём уступают.

— Каким девкам? — бросила она лениво. — Достойным я бы не портила.

Она окинула нас быстрым, оценивающим взглядом.

— А эти, что уж тут… переживут и без милости Купалы.

В бане стало тихо.

Мира одной из первых склонила голову из уважения к почётным гостям деревни, скорее по привычке, чем по желанию. За ней и другие девчонки: кто медленно, кто нехотя, но все призадумались. Никто не сказал грубого слова гостье.

Мориса же не склонила головы. Она сидела прямо, сжав губы, и смотрела на незваных гостей с угрюмым, рассерженным взглядом. Её раздражение было почти осязаемым, и я разделяла её чувства: Купальская баня, святое девичье время было прервано, да так грубо, без спроса, без уважения.

Тряпицы, которыми мы затыкали щели, вывалились с первым порывом ветра. В баню ворвался холодный воздух, резкий, чужой. Пар стал редеть, уплывать наружу, унося с собой тепло, запах трав и наше настроение.

Дверь так и осталась распахнутой.

Прохлада, ворвавшаяся вслед за девушкой сквозь распахнутую дверь, больно коснулась разогретой кожи. Меня передёрнуло, не от стыда, а от ощущения вторжения. Чужой взгляд медленно, без спешки скользил по телу, взвешивал, измерял, и от этого хотелось спрятаться, исчезнуть. Я стояла обнажённая и уязвимая, лишённая защиты, слишком ясно чувствовала, насколько мы неравны в этот миг.

Городская девушка сделала шаг вперёд медленно, нарочно не торопясь. Она смотрела долго, открыто, без смущения, сверху вниз, будто я была не человеком, а вещью, выставленной на торг. Глаза скользнули по плечам, груди, бёдрам… и задержались на волосах.

— Вот ты какая, — сказала она спокойно, почти с любопытством. — Я тебя сразу узнала.

Она протянула руку и, не спрашивая дозволения, взяла прядь моих волос между пальцев, приподняла, рассматривая в свете лучей, проникающих из предбанника.

— Белые, — добавила с лёгкой усмешкой. — Почти серебро. Не удивительно, что перепутали.

В бане стало совсем тихо. Я слышала только, как капает вода с полок, и как за стеной скрипит дерево в печи.

— Значит, это ты была у реки, — продолжила она, уже без вопроса. — Та самая «водяница».

Её бабка хмыкнула за спиной, но промолчала.

Городская оглядела меня ещё раз: теперь уже холодно, с презрением, как мастер, проверяющий чужую сломанную вещь.

— Не волнуйся, — сказала она вдруг мягче, но от этого тона слова стали только неприятнее. — Угрозы я в тебе не вижу.

Она отпустила мои волосы, стряхнула влагу с пальцев, будто брезгуя.

— Просто запомни одно, деревенская.

Девушка потянула свои пальцы к моему телу, но вовремя остановилась, сжав руки в кулаки. Она наклонилась чуть ближе, так, что я почувствовала запах дорогих масел и холод металла её украшений, задевающих мой всё еще горячий живот.

— Знай своё место. И не лезь туда, где тебе не быть. Не мозоль глаза мужчине, которому ты не нужна.

Мориса резко поднялась со своего места, но Мира успела схватить её за руку. Девчонки молчали. Никто не хотел портить отношения с нужными для блага деревни людьми.

А городская девица уже отворачивалась, разговор был окончен.

— Закрывай дверь, — бросила она через плечо. — Пар выпускаешь.

Пар уходил наружу белыми клочьями, будто сам дух Ивана Купалы отвернулся от нас. Дверь бани хлопнула, как крышка сундука, глупо и обидно.

Мы зашевелились разом. Кто-то торопливо натягивал рубаху, путаясь в завязках, кто-то хватал полотенце и прикрывался им, не глядя. Смех исчез, будто его и не было, осталась только неловкость, злость и холод, быстро заползающий под кожу.

— Вот и попарились… — пробормотала одна из девчонок, сердито завязывая пояс.

— День Ивана Купалы испортили, — отозвалась другая.

— А я говорила, — шепнула третья, не глядя на меня. — Не надо было…

Я почувствовала это сразу: взглядом мне сверлили спину. Кто-то вздохнул с укором, кто-то демонстративно отвернулся. Никто не сказал прямо, но они считали виноватой меня, и это чувство повисло в воздухе, липкое, как убежавший пар.

Мориса одевалась молча, резкими движениями. Губы у неё были сжаты в тонкую линию. Мира металась между лавками, помогала застегнуть завязки, подхватывала чьи-то упавшие ленты, но и она уже не шутила.

Мы вышли из бани почти бегом, но не гурьбой, как пришли, а по двое, по трое, будто каждая хотела поскорее раствориться в сумерках.

Мы с Мирой пошли вдвоём.

Она шагала быстро, почти подпрыгивая, потом вдруг сбавила шаг и хмыкнула:

— Эх плохая примета, лицо не омыли, да пар выпустили. Но оно стоило того.

Я всё ещё обдумывала эту странную встречу.

— Ну всё, Лиска. Теперь уж точно нечего скрывать. — канючила она.

Я остановилась.

— Что скрывать? — искренне не поняла я. — Мира, ты о чём? Ну да… меня приняли за водяницу. Ну да, мужики не спали ночь. Но я-то при чём? Я что ли виновата, что взрослый мужик упился до беспамятства? А его князь, глава дружины, остановил неугомонного от преступления?

Мира рассмеялась — легко, но как-то слишком понимающе.

— Ой, да не про это я. Хотя и про это тоже… Ты что, правда не знаешь?

Я нахмурилась.

— Чего не знаю?

— Талиса, — сказала она с нажимом. — Та самая. Она с отцом приехала. Купец он, богатый. У них там… разговоры. Про брак. Договорной, говорят. А кто-то шепчет, что князь к ней уже и сватался.

Я замерла.

— И что?

— А то, — Мира пожала плечами, — что князь Муром с дружиной сейчас по деревням ходит, нечисть они ищут. Вот и сюда занесло. Говорят, будущие супруги толком и не видели друг друга. Не могли, что ли, жених с невестой в другом месте друг друга узнавать? Нет, им тут понадобилось. Праздник, Купала, всё удобно.

Она помолчала пару шагов, потом добавила, уже тише:

— А ещё… Мать моя к старосте в дом помогать вызвалась. Завтраки, ужины: гостей-то много. Так вот… князь каждый раз про тебя спрашивал.

Я резко посмотрела на неё.

— Про меня?

— Про тебя, — кивнула Мира. — Кто родители? Где они? Даже спрашивал, могилку посмотреть… Ну, про мать твою, ты понимаешь. — она запнулась.

— Давно ли вы здесь с бабкой да дедом. Про волосы твои: особенно интересовался. А после нападения корчунов, снова о тебе заговорил. Сколько тебе лет, чем занимаешься, как давно в деревне. С таким… любопытством расспрашивал. Вот же зацепила ты мужика.

— Нет, Мира. Я унизила самого князя Драгана Мурома и дружинника его. — выдохнула я устало.

Мира продолжала делиться со мной новостями:

— Староста наш, бедный, весь день потом ходил злой. Он за завтраком сидел, пытался о делах говорить, а тут ты всё время у князя на языке. И Радан насупился… Князь-то его в дружину не взял, зато в город бумагу написал, велел ему ехать ратному учиться.

Она остановилась и повернулась ко мне лицом.

— Так что да. Эта городская, небось, приревновала. Ещё бы.

Мира смотрела на меня внимательно, выжидающе, словно ждала, что я вот-вот кивну, подтвержу всё одним словом, признаюсь. А я в это время думала лишь о Радане: о его замысле заслужить место, заработать деньги, вырваться вперёд и о том, как всё поменялось в одно мгновение.

Скоро начало смеркаться. День ещё держал тепло, но небо начало постепенно терять свою яркость, тени домов вытянулись, стали гуще, и воздух наполнился особым ожиданием, которое бывает только перед праздником Купалы.

Мира убежала наряжаться, на ходу крикнула, что зайдёт за мной позже, а я осталась одна в избе.

Я достала из сундука белую рубаху — простую, праздничную, с вышивкой по вороту, и красный пояс, который надевали только по большим дням. Пальцы сами пригладили ткань, хотелось по особенному принарядиться сегодня.

Я как раз собиралась завязать пояс, когда почувствовала, не услышала, а именно почувствовала, чужое присутствие.

Радан пришёл тихо, почти неслышно, обошёл избу, заглянул в окно и лишь через мгновение постучал.

— Лиска… — шёпотом позвал он. — Выйди. Поговорим во дворе.

Я замерла на секунду, задумалась, но потом всё-таки вышла. Во дворе уже стелилась вечерняя прохлада. Радан стоял у забора, спиной к избе, и первым делом огляделся по сторонам: на калитки соседних домов, на окна, на дорогу, на темнеющий край леса.

— Дома кто есть? — спросил он тихо.

— Бабушка с дедушкой ушли к соседям, — ответила я. — Скоро вернутся.

Он кивнул, будто этого и ждал. Сделал шаг ближе.

— Я расстроился, Лиска… — сказал он наконец. — Очень.

Он провёл рукой по затылку, приглаживая свои волосы, устало выдохнул.

— В дружину не взяли. Князь сам говорил. Не просто отказал, отправил в город, учиться. Сказал, рано мне ещё. Представляешь? — грустно усмехнулся Радан.

Я молчала, не зная, что сказать.

— Прости меня, Лиска.

Радан вдруг шагнул ко мне и крепко обнял так, как будто мы видимся в последний раз. Он смотрел на мои губы, не отрывая взгляда, а потом резко, поцеловал, не спрашивая. И целовал он меня так горячо, со смесью обожания, дерзости и какой-то неуверенности, что я вынуждено облокотилась на стену.

И тут же сам отстранился, он снова бегло осмотрел улицу, и вгляделся в синюю глубь леса.

— Волки? — спросила я.

— Нет, — ответил он быстро. — Нет волков на наших землях давно.

Потом добавил, будто оправдываясь:

— Померещилось что-то.

Я нахмурилась.

— А я недавно волка слышала. Он выл… странно. Будто человек кричал.

Радан качнул головой:

— И тебе показалось. Духи чудят перед праздником. Лес песни поёт.

Он снова наклонился, поцеловал меня быстро, почти украдкой, и отступил, словно сам себя одёрнул.

— Послушай, — сказал он уже серьёзно. — Пообещай мне.

Радан взял мои руки в свои.

— Пообещай, что ты теперь моя. Что мы вместе будем в Купальскую ночь. Если сам дух Ивана Купалы нас свяжет, то отец уже не отвертится. — Голос его стал ниже.

— А дальше? — спросила я тихо.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я люблю тебя. А ты меня любишь?

Я не ответила вслух. Только кивнула.

— Будь со мной, Лиска! Возьми эту ленту от меня, в знак того, что я теперь твоя опора, что я теперь в ответе за тебя. Возьмешь мой дар и мое слово?