Глава 27

Над головой нависало тяжёлое серое небо. Тучи были настолько плотными, что затянули собой и солнце, и луну. Вязкие капли дождя застыли в воздухе, прилипали к одежде и коже. Лес за поляной казался синим: дальние стволы сливались в холодную, мутную стену. Ветер почти не шевелил ветви.

Стояла ужасная жара, мешавшая и жить, и дышать.

На холме сухие брёвна лежали друг на друге; между ними просачивались мох и земля, а с краёв деревянных помостов свисала ткань. Это два могильных алтаря.

На первом сооружении из брёвен лежал Милан. Он спал.

Руки были сложены на груди, пальцы чуть согнуты, словно он всё ещё держал что-то важное и не хотел отпускать. Лицо оставалось слишком спокойным. Кожа уже потеряла тепло, стала матовой, бледной. А взгляд был пугающе пустым.

Между пальцами я крутила цветок с жёлтыми лепестками, который легко перепутать с лечебным. Он уже начинал вянуть: лепестки поникли, стебель согнулся, а оранжевый сок окрасил мои пальцы. На поясе у меня висел мешочек с солью и золой, перевязанный красной тесьмой.

Я держалась за эти предметы, потому что только они придавали мне сил.

Я ни с кем не говорила. Просто не могла говорить. Даже если ко мне обращались, я не слышала слов. Смотрела вперёд: сквозь ткань, сквозь брёвна. И в какой-то момент изображение перед глазами начало расплываться, превращаясь в бесформенное, мутное пятно.

Мои глаза, несмотря на всё внутреннее сопротивление, тянулись к соседнему постаменту. На таких же брёвнах, как и у моего Милана, лежал волк, пропитывая своей кровью белоснежную ткань.

Тело оборотня после смерти изменилось. Оно не стало человеческим и не осталось звериным. Кости проступали под кожей странными изломами; морда вытянулась и одновременно словно осела, лапы искривились, но так и не стали прямыми до конца. Шерсть сбилась клочьями, местами облезла, обнажая серую кожу.

Он не стал человеком после смерти, не сбросил звериную форму, не вернулся обратно. Тело его застыло в неподходящий момент.

Я ненавидела его за это.

За то, что он не смог остаться человеком, за то, что не подавил свой голод, за то, что убил.

Князь медленно обошёл алтари. Муром подошёл к волку. Сначала бережно закрыл существу глаза, подложил под голову целебные травы, положил руку ему на грудь.

Князь закрыл глаза и начал читать молитву. До меня не доносилось ни звука. Но я видела это по его лицу: по тому, как сжимались губы, как опускались плечи.

Он молился за волка.

Все чувства, все невысказанные слова навалились на меня разом. Грудь разрывала ярость, слёзы душили.

Ненависть во мне была настолько сильна, что стоило мне задержать взгляд на волке, как возникало желание собственными руками разрушить этот алтарь, раскидать каждое бревно по полю. Он не заслужил этого очищающего душу огня.

Но у меня не было сил.

Я едва дошла до алтаря. Ноги будто налились свинцом, к носу подступал тяжёлый запах шерсти. Волк и здесь не давал нам с Миланом остаться вдвоём.

Я опустилась рядом с младшим, с трудом удерживая равновесие. Осторожно разжала пальцы и вложила ему в ладонь мешочек с солью и тот самый полевой цветок.

— Прости… — прошептала я, уже не в силах сдерживать слёзы.

Как только я отступила назад, Муром коснулся факелом сначала сена под ногами Младшего, потом — тела волка. Сильный огонь мгновенно объял их. Волна жара хлынула на меня, дым повалил со всех сторон, глаза пронзила резкая боль.

Я сделала ещё шаг назад, не в силах отвести взгляд. В воздух взметнулся пепел, искры цеплялись за него, и реальность стала непроглядно серой.

А потом я просто ушла.

Весь день я игнорировала всех остальных, хотя и слышала их разговоры. Слышала, как князь запретил искать причины, обсуждать, почему контур не замкнулся, гадать и искать виноватых.

Согласились, что так будет правильнее. Пересказывали смешные и глупые истории про Младшего. И от этого мою душу разрывало ещё сильнее.

А я знала причину. Я была уверена. Знала, что волк выбрал не того.

К вечеру в сердце образовалась огромная дыра. Я с трудом дошла до шатра, в котором жила последние дни. С каждой минутой мне становилось всё хуже. Ярость и злоба ушли, осталась лишь печаль, давящая с такой силой, что я могла только лежать. Я забралась на лавку, прижала ноги к животу и смотрела, как тихо гаснет огонь. Потом — как тлеют угли. А затем перед глазами остался лишь мрак.

Стоило мне закрыть глаза, и я снова видела его лицо.

И чувство вины наваливалось вновь.

Не знаю, сколько времени я так пролежала, но вдруг полог шатра резко отворился, впуская тихие звуки лагеря и аромат свежеприготовленного ужина.

Я лежала на лавке, когда пришёл Волемир. Это была его палатка, его вещи — не могла сердиться на него, но и рада его присутствию не была. Я перевернулась на другой бок, оказавшись к вошедшему спиной, и принялась разглядывать еле различимые узоры плетения ткани шатра.

За моей спиной раздались шаги, но я чувствовала, что он всё ещё здесь, в шатре.

— Я это… в общем… — неуверенно начал он.

— Я хотел сказать, что ты же лекарка. Ты бы зашла к князю. Понимаешь, о его ранении знает всего несколько человек. И никто из нас не может помочь лучше тебя. Да и сам князь никого к себе не подпускал вчера…

Его голос постепенно растворялся в тишине, превращаясь в лёгкое бормотание.

— Я имел в виду, чтобы ты прямо сейчас зашла. — сказал он громче.

Волемир коснулся моего плеча, возвращая меня в серую реальность.

Я сама не понимала, как поднялась и как так быстро добралась до княжеской палатки. Но стоило откинуть полог, как перед глазами предстала тяжёлая картина.

Князь сидел на лавке без рубахи, сгорбившись. Рана снова разошлась: порванные нити торчали в стороны, кровь стекала по боку и тягучими каплями падала вниз.

Неловкими пальцами он снова ухватился за нить и потянул её. На лбу выступили капли пота, края раны разъехались ещё сильнее, и вид у неё стал совсем плохой. Таз с горячей водой для промывания стоял в стороне, нетронутый.

— Ты только хуже делаешь, княже, — сказал Волемир, подходя ближе.

В другой день я была бы полностью на стороне старшины и сама отчитала бы князя. Но сегодня у меня просто не было ни желания, ни сил. Я сняла воду с огня и подошла вплотную к князю. А Муром, будто меня вовсе не было в комнате, продолжал тянуть за нити. Смотреть на это было невыносимо.

Я резко подалась вперёд и оттолкнула его руку. Князь поднял голову. Наши взгляды на секунду встретились, и я тут же отвернулась. Молча начала доставать инструменты.

Князь, облокотившись на стол, закрыл глаза и больше не сопротивлялся.

Как только я закрепила бинт, стало ясно, что в комнате мы остались одни. Князь Муром внимательно смотрел на меня. Когда он выпрямил спину, я, хоть и стояла, была выше, всё равно почувствовала, как его взгляд давит, прижимает к месту.

— Лисения… — начал он тихо.

Я хотела отойти, но он потянулся ко мне. Поднял руку, коснулся талии, его пальцы сжали мой бок. Он хотел притянуть меня к себе.

Я сделала шаг назад, скинув его руку, и быстро направилась к выходу.

Мне не нужна была ни жалость, ни его поддержка.

Уже за пологом почувствовала, как глаза жжёт. Слёзы выступили сами собой, и я стёрла их ладонью, не останавливаясь.

Ночью, когда весь лагерь уснул, я слушала звуки леса: где-то вдалеке свои истории рассказывала сова, а деревья переходили с места на место.

Я чувствовала, как тяжелеют веки, а желудок сводит от голода.

Снова открылся полог. Звук ткани, тянущейся по земле, показался оглушающе громким. Шаги приблизились, и я почувствовала, как надо мной нависла чья-то тень.

— Хватит. Поешь. Завтра тебя ждёт тяжелая дорога.