Глава 33

Я осторожно огляделась: дозорные держались поодаль от шатров у самого края лагеря, у костра звучали голоса дружинников, засидевшихся допоздна. Рядом с княжеским шатром никого не было, я ушла с основной тропинки и подкралась с другого края.

Меня никто не мог увидеть, а вот тонкая полоска света, пробивавшаяся из шатра, открывала мне обзор.

Князь сидел на лавке, огонь освещал его профиль, вычерчивая скулы и нос. Волосы падали на лоб. Драган смотрел в сторону, он с кем-то говорил:

— Я могу вас выслушать… — сказал так тихо, что мне пришлось вглядываться в его лицо, читать по губам. — Но решение всегда за мной.

Изнутри доносились звуки: кто-то помешивал травяной отвар, глухо звякнул металл, на огонь поставили глиняный котёл. Я напряглась. Кого Драган выбрал вместо меня? Неужели за наше отсутствие успели привести лекаря из города?

Неприятное, жгучее чувство ревности и обиды зашептало внутри: лучше меня в лагере никто не мог позаботиться о его ране. Им следовало позвать меня.

Я осторожно коснулась полога и кончиками пальцев чуть отодвинула ткань, расширяя щель.

— Это глупость! Девчонка должна умереть… — сказал знакомый мне дружинник.

Точно. Мирдан.

Если голос князя я уже научилась различать среди десятков других: он успокаивал, грел, даже когда князь говорил сурово. А вот голос Мирдана я переносила с трудом: слишком резкий, громкий, взвинченный, как и характер обладателя этого голоса. Во всём лагере не было человека, который относился бы ко мне с большим предубеждением. С первого дня он смотрел на меня так, будто я уже была виновата во всех бедах.

— Князь, богов нужно слушать. Морана всегда указывала вам путь. Всевидящая благоволила именно вам.

Это сказал Волемир. Он подошёл ближе, попытался промыть рану, но Драган перехватил у него ткань и сам небрежно провёл ею по сухим, стянутым краям.

— Вот именно! Против воли Мораны Тёмной никто не пойдёт. А она — водяница! То же самое порождение Нави! — выкрикнул Мирдан, упрямо повторяя свою прежнюю ложь.

— Что? — старшина замер, переводя взгляд с говорящего на князя. — В нашем лагере? Водяница, сейчас в нашем лагере?

— Князь сам увидел её суть. Ещё в деревне! Дар Мораны не врёт! — Мирдан выступил вперёд так резко, что я поспешно отпустила полог и отступила, сужая щель, чтобы меня не заметили.

— Князь?.. Как же? Как же так? — в голосе Волемира звучало искреннее недоумение.

— Волемир, девочка была дарована семье ещё во младенчестве, — спокойно произнёс Драган.

— Да этот прохвост, лекарь хуторской! — зло перебил Мирдан. — Не могли они детей иметь, вот и пошёл к реке, поплакался деве. Водяница и притащила ему приплод! Вся деревня с той водицей живёт!

Князь встал и отошёл в другой конец шатра. До меня донёсся тихий всплеск воды: он промывал повязку.

— Водяницами становятся девушки, что сами ушли в воду, опороченные перед роднёй. Они не вредят ни девам, ни старикам. А последних, как видно, и одарить могут, — произнёс он с лёгкой усмешкой.

Драган вернулся на прежнее место, сел на лавку и неловкими, почти грубыми движениями начал наносить мазь на разошедшиеся края раны. Он делал всё неправильно. Я закрыла глаза, чтобы не видеть этого. Осталось только слушать.

— Я и правда вижу её суть. Она сама не знает, что не просто человек. А Тихон с Дариной — хорошие люди. Они заслужили дитя, — спокойно добавил Драган.

Я слышала каждое слово, но не могла осмыслить. Не верилось, что вот так, в княжеском шатре, среди чужих людей, обсуждают мою жизнь. Так же буднично, как завтрашний путь, цену на сено или дорогу домой.

— Но тебе же, княже, богиня дала живую воду. Даровала шанс на жизнь. Лунный диск уже полнится…

— У волка есть три лунных месяца до потери человеческой души. Время у меня есть.

В руках князя был маленький флакончик.

— Ну, князь! — Мирдан рухнул перед ним на колени. — Вам не нужно ждать до приезда в город. Девка не обманет. Вы можете дать ей живую воду, приказать, и она приготовит для вас настой! Мы проследим!

— Все почему-то забывают, — грубо оборвал его Драган. — Я повторю: решение за мной.

От его интонации по коже пробежали мурашки. Руки задрожали. Я стояла, как вкопанная, и слушала этот печальный для меня разговор.

Волемир присел рядом с князем.

— Жалко девчонку. Толковая, — тихо сказал старшина.

— Да богиня же ясно сказала! — снова вспыхнул Мирдан.

Князь ударил кулаком по столу так резко, что я вздрогнула. Доска треснула, проломилась. Из его ладони торчали щепки, по запястью потекла кровь.

Мирдан умолк. Волемир смотрел на князя с изумлением.

Волчья сила просыпалась в нём.

Драган взглянул на свою ладонь и небрежно выдернул из кожи щепки. Он будто и не чувствовал боли, казалось, что тело его оставалось здесь, а душа уже ушла куда-то далеко.

Князь сидел так, что я отчётливо видела его лицо: в глазах тлел зловещий жёлтый огонь, резкие скулы отбрасывали тени, прямой нос казался ещё жёстче в отблесках лампы. Его спокойствие пугало сильнее, чем яростный рык.

— Да, богиня так и сказала, — обречённо выдохнул он и провёл ладонями по лицу, отбрасывая волосы назад.

— Лисения обещана. И она должна вернуться в Навь. Туда, где ей и место…

Я больше не могла там стоять. Не хотела оставаться в этом лагере, среди этих людей. Опустив полог, я сделала шаг назад. Потом ещё один. Несмотря на шорох ткани и мои шаги, дружинники и сам князь не заметили моего присутствия.

Его последняя фраза снова и снова звучала в моей голове.

Обещана. Навь. Где ей и место…

Каждое слово, словно маленький молоточек, стучало особенно громко, причиняя мне боль. Грудь сковало холодом, мне стало так тяжело дышать. Во всём лагере не осталось ни глотка воздуха для меня.

Я развернулась и побежала, не разбирая дороги.

Костры лагеря остались за спиной, шум голосов быстро стих и растворился в темноте. Под ногами хрустели ветки, цеплялись за юбку колючие кусты. Я бежала всё быстрее, пока деревья не сомкнулись вокруг плотной, почти враждебной стеной.

— Значит, вот так… — выдохнула я, задыхаясь.

Обещана.

Меня никто не спросил! Не поговорил со мной. Они там всё решили сами!

Я со злостью пнула сухой корень. Он даже не шелохнулся. Я ударила ещё раз, потом обежала вокруг небольшой поляны, разбрасывая ногами ветки.

— Я решила разделить с ним свою боль… Поддержать его… А у него, выходит, всё хорошо.

Я снова ударила по старому пню, но мне от этого легче не стало.

— Конечно, — прошептала я, глотая слёзы. — Князь будет жить. А я отправлюсь туда, где мне и место.

Слова Мораны вспыхнули в памяти, будто кто-то произнёс их рядом с моим ухом.

«К благословлённому моей рукой я явилась первой».

Всё так просто. Всё лежало на поверхности.

«Проси за себя», — сказала она.

И что я должна была просить? Отсрочку? Милость? Что?

Я и сама не заметила, как перестала плакать. Истеричный, звонкий смех наполнил поляну. Он разнесся по поляне, спугнул всех птиц.

Это смеялась я.

— Может, и правда не ждать? — прошептала я сквозь смех. — Может, проще самой уйти? Прямо сейчас отправиться в Навь.

Я шагнула глубже в лес. Ветки цеплялись за подол, царапали руки, корни выступали из земли, замедляя шаг. Почти полная луна висела в небе, освещая тропу холодным светом. От деревьев тянулись длинные, изломанные тени, которые словно пальцы старались схватить, удержать меня.

Устала.

Силы будто разом покинули меня, а ярость и злость уступили место тяжёлой тоске. Мне вдруг отчаянно захотелось вернуться в свою избу: обнять бабушку с дедушкой, выпить горячего чаю, послушать рассказы о заморских чудесах и новых товарах на ярмарке.

Я не могла вот так просто взять и уйти. Да и богиня сказала: время у меня есть. Медленно развернувшись, я побрела обратно к лагерю.

Ночь прошла без сна.

Утром всё выглядело так, будто ничего не произошло.

Дружинники рубили дрова, спорили о дороге, собирали шатры в путь, кто-то чистил лошадей. Смех то и дело звучал у костров: вспоминали шутки да праздники.

Мирдан стоял у огня, о чём-то переговаривался с двумя воинами. Увидев меня, он сжал губы в тонкую, недобрую линию. Позже он вместе с несколькими дружинниками ушёл за пределы лагеря: по поручению князя они что-то строили в стороне, за кромкой леса.

Я не обращала на него внимания, просто делала своё дело. Перевязала порез на ладони одному, промазала ушиб другому, на всякий случай сварила отвар от простуды. Хотела пойти за травами, но зачем?

Князь весь день не выходил к людям.

Когда на лагерь опустилась ночь, я устроилась поудобнее на лавке в шатре старшины. И вдруг со стороны послышались шаги.

Мысль о том, что слухи обо мне, как о водянице, уже разошлись по лагерю, тревожно сжала сердце. Я резко вскочила, схватила копьё, первое, на что упал взгляд, и спряталась сбоку от входа.

В шатёр вбежал молодой дружинник. Лицо бледное, глаза широко раскрыты.

— Лекарка! Лекарка! Ты где?