Глава 32

Не так я представляла себе возвращение в лагерь. Совсем не так.

Я думала, я надеялась, что Морана Тёмная укажет нам путь, даст живой воды.

В мыслях я уже омывала рану князя мёртвой водой, видела, как затягивается разорванная плоть. Мы вместе пили живую воду: и Мёртвый царь больше не искал свою жертву, Навь забыла про меня, и проклятье зверя не тянуло разум Драгана в темноту.

Но всё вышло иначе. Поникшие, усталые мы брели назад, не забывая о своей скорой судьбе.

Князь Муром помогал мне пересекать мёртвую, острую, как иглы, пустыню Нави: подавал руку, поддерживал, когда я взбиралась на холмы. И всякий раз, когда наши взгляды встречались, я видела в его глазах тяжёлую, вязкую грусть, в которой мерцали отблески жёлтой ярости.

Мы молча пробирались сквозь лес, а я снова и снова прокручивала в памяти разговор с богиней.

— Проси за себя… — звучал её голос.

Сдаваться я не собиралась. Посох под плащом жёг ладонь, напоминая о заключённой сделке. Я всё ещё держалась за свой шанс, помнила о сговоре с ведьмой. Если у меня ещё оставался хоть какой-то план спасения, то у князя шанса просто не могло быть. Последняя надежда ускользнула сквозь его пальцы.

Как я могла так наивно, так глупо вселить в него веру в исцеление?

Убедить, что смерть не коснётся наших тел? И что Навь не заберёт нас?

Как я могла заставить его поверить, что живая вода исцелит?

Я должна была подумать, предположить, что Морана захочет оставить в своём мире такую сильную душу, душу самого князя Драгана?

Чем дольше мы шли, тем сильнее меня одолевали сомнения.

Почему богиня нам не помогла?

Отгоняя от себя тяжёлые мысли, я вдруг заметила впереди знакомые столбы, на которых держалась изба Яганы. Между громадными колоннами открывался вид на сине-зелёные леса Чернолесья. Сквозь врата уже просматривались голубое небо и привычная, мягкая зелёная трава.

Я потянулась к его руке и осторожно сжала ладонь. Мне хотелось сказать, что он не один. Что я рядом.

В этот раз сквозь врата мы шагнули вместе.

Держась за руки, мы шли по дороге к лагерю, обречённые, одни против всего мира. И с каждой минутой идти становилось всё тяжелее.

У самого лагеря князь крепче сжал мою ладонь. И то ли по привычке испугавшись общественного осуждения, то ли желая сохранить приличия, я осторожно высвободила руку.

Мне показалось, что в его глазах мелькнули боль и разочарование.

Нас встретили обрадованные дружинники. Они наперебой рассказывали, как провели эти несколько дней без нас. Мужики сварили похлёбку на костре, спорили, кто хуже управляется с огнём и готовкой, а кому сама богиня даровала талант.

В лагере стоял гул голосов. Все обсуждали скорое возвращение домой, предвкушали встречи с семьями. Молодые, холостые смеялись громче всех, говорили о праздниках, о девушках, о новых знакомствах. Рядом один парень, краснея, признавался, что давно влюблён в соседку. Его поддразнивали, хлопали по плечу.

Все смеялись, радовались, строили планы, а мне казалось, что напротив меня сидит только князь один. Потому что только он мог понять меня, а я — его.

Вечером, оставшись одна в палатке старшины, я не могла ни уснуть, ни перестать думать о смерти. Мысли кружили, не давая покоя.

Я ведь толком не успела пожить: не стала известной лекаркой, не съездила в город, не увидела большую воду, я даже ни разу не плавала на корабле и не была с мужчиной. Я не хотела умирать так: не попробовав жизнь на вкус, не познав её радостей, не согрешив и не попросив прощения, не ошибавшись и не рискнув.

Интересно, как там князь?

А вдруг он сейчас один, у себя в палатке? Вдруг ему тоже нужна поддержка?

Может он захочет со мной поговорить?

В отличие от меня, князь прожил свою жизнь ярко. В этом я была уверена. Ему есть что вспомнить, есть о чём помечтать.

Устроившись поудобнее на лавке, я села, оперевшись локтями о стол, и принялась рассеянно разглядывать вещи в палатке старшины. В полумраке поблёскивали металлические застёжки, висели ремни, кожаные доспехи, щит, а в углу стоял сундук с травами и свёрток с лекарскими инструментами.

Травы и инструменты.

И тут перед глазами всплыл образ князя. Он сидит у костра чуть поодаль от остальных. Правая рука невольно прижата к рёбрам. Он не смеётся так громко, как дружинники, не поддерживает шутки. Только слушает, ест и молчит.

Кажется, бинт потемнел, кровь выступила через повязку.

Я моргнула, пытаясь отогнать видение.

Наверное, сейчас князь позовёт меня. Волемир откинет полог палатки, неловко извинится и, как раньше, скажет, что князю нужна моя помощь. Я представляла, как встаю с лавки, беру сумку с мазями и иду к нему.

Но никто не приходил, не звал меня.

Я закрыла глаза, и князь предстал передо мной так ясно, словно сидел напротив. Я помнила его тело: ширину плеч, напряжённые мышцы, шрамы, оставшиеся от прежних битв. В мыслях я снова разматывала бинт, осторожно касалась твёрдого живота, ладонью упиралась ему в плечо, чтобы не мешал мне делать своё дело.

Но на этом моё видение не остановилось.

В воображении я задержала руку на его коже чуть дольше, чем нужно лекарю. Провела пальцами по широкой шее, убрала волосы с влажного лба. Вторую ладонь положила на чёткую линию живота.

Я сама наклонилась к его лицу, коснулась губами прямого носа, поцеловала щёки, всё ближе и ближе подбираясь к губам. Пальцами провела по колючей щетине, держала подбородок и нежно смотрела в его серые глаза, не замечая чужеродной желтизны. И вновь поцеловала его, уже не скрывая желания.

Сердце бешено билось, щёки пылали, в висках гудело. Я нервно ходила из одного угла шатра в другой; в теле томилось желание, а вместе с ним крепла решимость.

— Проверить рану — долг любого лекаря, — тихо повторяла я.

Разумный повод прийти к нему в палатку в такой час. А провести ночь с мужчиной — нормальное последнее желание для юной девы. Вновь и вновь я убеждала в этом саму себя.

Пока я приближалась к шатру князя, я пыталась решить, как поступить.

Что стоит сказать? Или, может быть, лучше просто подойти и поцеловать?

Драган ведь всё поймёт. Он в такой же ситуации, как я.

Полог шатра был приоткрыт, внутри горела лампа. Князь сидел на лавке без рубахи, полубоком ко входу, так что огонь освещал его профиль, свет подчеркивал его широкие плечи, а кожа в отблесках огня казалась бронзовой. Рана стянулась, но края оставались воспалёнными.

Я замерла на пороге. Он был без рубахи. И он был не один.