Глава 8

Я остановилась посреди дороги, ноги не слушались, горло стянуло так сильно, что я не могла вымолвить ни слова. А Радан всё ещё что-то говорил, предлагал отдохнуть, посидеть дома, заняться травами и кореньями.

— День Купалы проведем вместе. — говорил он.

Голос его утопал в нарастающем гуле. Радан спокойно шёл к калитке моего дома, раскачивая ведра в своих руках, вода переодически проливалась, оставляя на земле витиеватые узоры.

Я огляделась. Вся деревня вокруг жила своей обычной жизнью: женщины вывешивали бельё, старики делили сушёные фрукты, дети гонялись за курицами.

Лес шумел свежей листвой, ветер играл соломой на крышах. Как будто только меня трогал этот странный, тяжёлый звук, который становился всё явственнее.

Может, это лишь последствия тяжёлой ночи? Пустая тревога? Я повернулась к огородам — вдруг там ломают хворост? Или старая калитка снова стучит от порыва ветра?

Но звук не прекращался, не стихал ни на тон, а с каждой секундой он становился громче.

Треск. Скрип. Рывок.

Словно где-то неподалёку десяток сильных мужчин пытались вырвать из земли вековой дуб — упрямый, живой, крепко держащийся корневищем.

Треск был не громким, он был чужеродным. Слишком глубоким, слишком тяжёлым. Словно он разносился не по воздуху, а шел из земли, из глубин самого леса, из тех мест, куда человек не ходит даже днём.

По спине пробежал холодок, и я вдруг поняла: что бы не происходило — это не ветер, не мужики ломающие хворост и, точно, не моё воображение.

Раздался одинокий лай старого пса, следом словно в поддержку друга завыла другая собака. Короткий нервный отлик пса с другой улицы. А потом все собаки разом подняли голос: одни тянули тревожный вой, другие облаивали воздух рывками, но в итоге их голоса слились в один глухой, предупреждающий звук.

Перед моими глазами стоял Яче:

«Столько народу, столько дружинников из-за тебя всю ночь не спали.»

Я сорвалась с места и побежала к дому старосты, где остановился князь с дружиной.

Если ночь была тяжёлой… если стражники разошлись по домам, так бывало не раз…

Ночью дозор велся тщательно, а днём нечисть почти никогда не осмеливалась нападать.

Почти…

Снова раздался грохот: что-то огромное ломало ветки, продираясь из лесных глубин. Деревня ожила: люди начали метаться по дворам, хватать самое ценное, прятаться в домах и погребах. Мужчины, кто оказался посмелее, хватались за вилы, за грабли, за что придётся, лишь бы был в руках хоть какой-то металл в руках.

Я бежала что есть силы. Сердце колотилось так громко, что я почти не слышала собственных шагов. И только, когда достигла сторожевых идолов, я позволила себе остановиться и отдышаться.

По земле из леса полз туман, затягивая стволы деревьев призрачной дымкой. Виднелись только вершины, и те покачивались в разные стороны, словно ветер дул со всех сторон.

Деревья скрипели, хрустели, а затем… прогибались, словно кто-то изнутри давил на них своей тяжестью. И лес, нехотя, но уступал. Он выпускал существ наружу.

Земля дрожала, шевелилась под моими ногами.

В тумане, между стволами, сначала мелькнуло тихое скольжение, еле заметное. По земле тянулись тысячи тонких верёвок, цепляясь, переплетаясь. И вот, одно мгновение, туман на миг рассеялся, позволив увидеть то, что скрывалось в глубине.

Корчуны.

Лесные стражи, духи, которые своими ветками-руками прорывали дорогу из чащи.

Они выдвигались вперёд, наклоняя молодые стволы, цепляясь за землю корневыми пальцами. Корчуны напоминали старые, перекорёженные пни, поднявшиеся на ноги. Вместо лиц была глухая маска, тёмный провал, в котором не было ни глаз, ни рта, только безмолвие и древняя пустота. Руки-ветви хрустели, разрывая воздух, словно искали, кого схватить. А вместо тела — перекрученная, живая древесина, обросшая корнями и трещинами.

Первый — старый, словно мёртвый пень среднего размера, облепленный мхом и паутиной. Его длинные ветки-когти упирались в землю, и он медленно перемещался вперёд, как древний зверь, который не спешит, потому что уверен в своей силе.

Второй — большой, самый мощный. На его голове торчали наросты, похожие на рога. Он шёл, наклонившись вперёд, как разъярённый олень, а выглядел как деревянный таран. Каждое его движение было тяжёлым, гулким, земля под ним вздрагивала.

Третий — маленький, но самый быстрый. Ловкий, как комок живых веток. Он уже пустил во все стороны тонкие побеги, словно щупальца.

И когда один из них остановился, моё сердце провалилось в пятки от страха.

Пока корчуны двигались обычным шагом, они были медлительны, почти не страшны. Но стоило им укорениться, впустить корни в землю — всё менялось. Тысячи тонких отростков начинали расползаться по земле ковром, ощупывая, исследуя, выискивая будущую жертву.

И когда существо находило того, за кем пришло, оно растворялось в воздухе, и в следующее мгновение появлялось на конце одного из своих корней-лазутчиков.

Предсказать, где именно возникнет дух, было невозможно.

Я боялась даже дышать. Знала: зрения у них нет, но земля говорит с ними. Через корни, через дрожание почвы, через малейший толчок — они слышат нас, чувствуют нас.

Стоит мне сделать неверный шаг — и второй попытки не будет.

Я огляделась. Младшая дочь кузнеца жалась к бочке с дождевой водой — плохое укрытие, но лучше чем стоять на голой земле.

Тем временем корни одного из корчунов уже ползли под землёй, как живые. Я ощущала, как почва под моими ступнями едва заметно шевелится, будто под ней кто-то перебирает пальцами, определяя, что где стоит.

Становилось ясно: если я двинусь, то они, корни, полезут за мной.

В следующий миг деревянный забор: плотные брусья, служащие нам защитой, вздрогнул и разлетелся в клочья.

Рогатый корчун, вырвавшийся из тумана, ударил в него всем своим тяжёлым телом, и дерево не выдержало: доски взмыли в воздух, щепки полетели во все стороны, взрывная волна ударила по коже, по стенам домов, по земле. Люди закричали.

Раздался тревожный горн над деревней. Кто ещё не успел укрыться — бросился к своим дверям. Те, кто помнил сказы о природе корчунов, о том, что они чувствуют шаги по земле, бежали в сторону крылец, запрыгивали на террасы, на бочки, на колодезные срубы, лишь бы оторваться от почвы.

А я…

Я не шевельнулась.

Просто стояла посреди площади, застывшая, мне не добежать никуда. Любое движение, и корни рванут ко мне.

Пока рогатый корчун уходил в сторону скопления домов, круша всё на своём пути, средний уже стоял совсем недалеко от меня. Его толстые, жилистые корни вырывались из-под земли, вспарывали почву, ломали сваи ближайших построек. Другие, тонкие, быстрые, уходили под землю, разветвляясь, как змеиные языки, в поисках новых целей.

Я лихорадочно искала, где спрятаться от «взора» лесного духа, скрыться от его чутья, от корней под землей, которые просматривали местность лучше любой птицы.

И тут заметила: младшая дочь кузнеца всё ещё стоит на земле. Она не залезла на бочку, не забежала на крыльцо. Просто прижалась к боку бочки, плакала, дрожала, топталась на месте, не понимая, что пока её ноги на земле — она первая добыча.

Я видела, как корни уже ползут к ней, быстрые, тонкие, будто змеи, они подбирались к девочке всё ближе. Я сорвалась с места, бежала так, как ещё никогда в жизни. Схватила девочку на руки, и вместе с ней рванула к соседней избе, к крыльцу: туда, где можно было бы оторваться от земли хоть на одну ступень.

Мне оставался один шаг. Один-единственный шаг.

И в этот миг корень прорвался из земли, как живая удавка, обвил мою щиколотку, разорвал ткань, ударил больно по ноге, от трения моя кожа просто горела. Корчун корнем потащил меня назад. Мир перевернулся, и я ударилась боком о ступени, едва не выронив ребёнка.

Я закрыла голову девочки руками, прижимая её к себе, а сама пыталась дотянуться до столба или перил, пыталась хоть за что-нибудь ухватиться. Но пальцы скользили по древесине, и корень тащил меня вниз, в сторону площади.

Я перевернулась на спину, ударяя и отбрасывая корень свободной ногой. Но девочка, лежащая на мне сверху, вцепилась в меня мёртвой хваткой: пальцы её сомкнулись у меня на шее и плечах так сильно, что я не могла её оторвать от себя, отодвинуть или заставить подняться.

— Беги! — кричала я ей, хрипя, но ребёнок лишь сильнее вжался в меня, всхлипывая и закрывая глаза, будто надеялся, что всё сейчас исчезнет.

А корень уже тянул нас обоих…

Меня он, скорее всего, зашибёт, а девочку повяжет корнями к своему телу и утащит в лес.

О корчунах всегда ходили легенды: они забирают детей и оставляют блуждать среди деревьев, чтобы лесные жители пополняли свои ряды. Встретит ребенок лешего — вырастет и станет ему женой, дочкой или подругой, встретит ведьму — будет наследницей сил и ученицей, оборотня — станет тому едой. А если корчун захочет оставить ребенка себе, то он сделает из человеческого дитя лесного духа.

Я хваталась за землю пальцами, ногтями, я старалась удержаться на месте. Но почва подо мной жила, шевелилась, как ковёр, который скатывается сам собой, перемещая нас в лапы к корчуну. Его длинные сучковатые пальцы уже тянулись ко мне, к нам.

И тут раздался резкий стук металла о камень.

Радан возник словно из воздуха. Его топор блеснул, и с глухим треском он отсек корень, обвивающий мою ногу. Захват ослаб, и я с девочкой на руках смогла ползти в сторону крыльца, я надеялась оказать на террасе, как утопающий молил о лодке.

Раздался протяжный, глухой, нечеловеческий вопль.

Я никогда прежде не слышала крика лесного духа, но звук был похож на то, как ломается вековое дерево под бурей: стон, треск, скрежет, от которого внутри всё замирает.

Огромный корчун взревел от боли. Его тело зашевелилось, раскидывая лапы-ветви.

Ветки отламывались, но сразу же росли новые. Ноги толстели, корни выгибались, уходя глубже в землю.

Корчун рос, увеличивался прямо на глазах.

Вокруг меня стоял такой скрип, будто сама земля трещала. Я зажимала руками уши, но звук всё равно проходил сквозь пальцы, резал, вибрировал, раскалывал голову напополам.

Девочка, прижатая ко мне, кричала так громко, но её голос тонул в этом вопле.

Корчун искал нас, и теперь, он был в ярости.

Я видела, как Радан стоял между мной и корчуном, как отвлекал на себя внимание лесного чудовища. Я ползла к ближайшей избе, прижимая девочку к груди. Но корней у корчуна становилось всё больше: они, словно живые плети, разносили всё вокруг.

На фоне этого чудовища Радан с топором казался хрупким, даже маленьким. И чем яростнее он рубил ветви, тем сильнее бешенствовал лесной страж.

Я забарабанила в дверь избы, но никто не открыл: люди, укрывшиеся в погребах, не рискнули подняться и проверить, кто ломится к ним домой. Корни вырвали крыльцо, поддев доски-ступени, и уже тащили их, и нас вместе с ними, обратно, к корчуну.

Радан больше не мог отбиваться от бесчисленных веток и побегов. Он развернулся и рванул прямо к стволу. Ещё немного и разрубит, отделит верхушку, словно голову, от тела. Я видела, как он занёс топор. Моё сердце билось так, будто отсчитывало последние мгновения.

И тут, словно из воздуха, появился князь.

Он ударил не корчуна, а Радана: черенком лопаты в живот. Удар был точным и сильным, что Радан согнулся пополам, захлебнувшись воздухом. К месту уже подбежали люди князя, человек пять. Один из них сунул Драгану факел и трещётки из берёзы.

Трещётки взревели так громко, так резко, что у меня заломило виски.

Корчун дёрнулся, раскинул ветви и начал втягивать их обратно, словно сворачивая огромную ловчую сеть. Шум огня и треск деревянных пластин били по нему не хуже любого железа.

Князь подошёл ко мне, всё ещё лежащей на вырванном крыльце, среди разломанных досок. Корни вновь обвили мои ноги, холодные, влажные, цепкие, как змеи. Драган наклонился надо мной и направил факел прямо к ним.

Я уже раскрыла рот, чтобы закричать от жара, но хватило малейшего тепла: побеги дернулись, отпрянули, съежились, и цепкие путы отпустили мои ноги и поползли назад: туда, к своему хозяину.

Я села, переводя дыхание, и огляделась вокруг. Вместо трёх корчунов, вышедших из леса, остался только один — средний, а уже и самый большой. Двое других уже исчезли, растворились в тумане или убежали по корням, спасаясь от огня и треска.

Люди князя взяли оставшегося духа в плотное кольцо. Они двигались слаженно: кто-то грел факелами корни, заставляя их сворачиваться, кто-то щёлкал трещётками, отгоняя от домов, кто-то ловко указывал направление существу, толкая его к лесу своим огнём, будто загонял злого быка обратно в загон.

— Младший, неси мешок, — произнёс князь негромко, но так, что все услышали.

Мальчишка, почти как настоящий участник его дружины, метнулся к телеге, ухватил тяжёлый мешок, едва не упал под его весом, но побежал обратно. Он посыпал золу прямо на следы от корней корчуна, широкими чёрными полосами, как барьер, заставляя духа забыть дорогу к нам.

Князь обходил всё вокруг дважды, грел края корней пламенем, показывал Младшему, куда сыпать золу, лишь одним взглядом, коротким кивком.

И это работало: Корчун успокаивался, пятился, отступил в туман, скрывая массивный силуэт в серой гуще леса, растворяясь в ней.

Князь оглядел меня, взъерошенную, перепачканную, всё ещё дрожащую, и девочку, которую я прижимала к себе так крепко, что у меня ныли руки. Его взгляд пробежал по нашим лицам, по содранным коленям ребёнка, по следам корней на моей ноге.

— Бегите быстрее, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Если увидите корчуна, то в подвал. Никогда. Лезьте выше: на крыльца, на перекладины, хоть по лестнице на крышу. Земля — это его союзник.

Он осторожно коснулся девочки, пригладив её растрёпанные волосы. Девчонка всхлипнула, но уже не плакала.

— Ты молодец, слышишь? — сказал князь мягче, чем я ожидала. Он успокаивал девочку. — Храбрая. И сегодня, завтра, в этом месяце корчуны в деревню больше не сунутся. Не так скоро.

Он отступил на шаг, и в этот момент к нам, почти спотыкаясь, уже бежал Радан. Лицо его было перекошено от испуга и ярости одновременно.

— Лиска! Ты как⁈ — выдохнул он, пытаясь рассмотреть, цела ли я.

Но Радан не успел даже подбежать ко мне, как князь резко перехватил его, ударил ладонями в грудь, толкнул к стене ближайшей избы и пригвоздил его взглядом, тяжёлым, как камень.

— Что за глупости ты творишь? — голос князя прозвучал низко, ровно, но так, что даже воздух вокруг нагрелся от напряжения и гнева. — Когда мы отвлекли двух других и загнали самого крупного обратно в лес, этот вырос вдвое. Вдвое, Радан! И ты до сих пор не понял почему?

— Но он… хотел нас спасти! — выкрикнула я, прижимая девочку ближе. — Если бы не он, нас бы корнями опутало!

Князь даже не повернул голову в мою сторону.

— Хотел, ага, — сказал он жёстко, но без злобы. — А вот думал ли? Он мечтает вступить в дружину, уверял, что обучен. А по сути, чуть не погубил себя, тебя, ребёнка и половину деревни.

Он наклонился ближе, почти касаясь своим лбом Радана, и прошипел:

— Все мои люди знают: лесных духов нельзя убивать. Они мстят за каждую рану, за боль, причиненную дереву, зверю, самой земле. Отрубишь ветки — корчун растёт. Убьёшь одного — на его место придут двое, они будут злее, умнее, быстрее.

Радан стоял, опустив голову, пальцы его едва заметно дрожали. Князь же не смягчился ни на миг.

— И если ты не знаешь таких вещей… — он отстранился, давая Радану вздохнуть, — в дружине тебе не место. Пока не место. Езжай в княжество, учись у тех, кто знает, как с нечистью бороться. Пока из-за своей горячности, ты чуть не погубил не только себя, но и всех вокруг.

Князь резко выхватил мешок с золой у ближайшего дружинника и направился по следам корчуна, перепроверяя работу младшего, тщательно досыпая золу там, где Младший мог пропустить.

Я смотрела на поникшее лицо Радана. Он стоял, опустив голову так низко, будто пытался спрятать свой стыд в земле. У меня сжалось сердце: я знала, что он хотел как лучше.

— Князь был груб с тобой… — прошептала я, осторожно протягивая руку. — Но он точно даст тебе шанс. Ты просто испугался за нас и… забыл. Такое бывает. Не кори себя.

Я едва коснулась его плеча, хотела обнять, прижаться к нему.

Радан сбросил мою руку так резко, что пальцы мои свело от боли. Он посмотрел на меня холодным взглядом, в котором смешалось унижение и злость, которых я никогда раньше не видела в его глазах.

— Молчи. — выдохнул он хрипло, будто слово это, было горьким на вкус.

Радан пнул ближайшую доску: ту, что ещё недавно была ступенью крыльца, и доска, перелетев через двор, ударилась о стену. Он развернулся и ушёл прочь, ругаясь себе под нос, не оглядываясь на меня.

А я осталась одна: посреди разгромленного двора, среди щепок, корней и пыли…

С девочкой на руках, у которой всё ещё дрожали плечи.