Глава 7

Я проснулась раньше обычного, на удивление почти отдохнувшая, если вспомнить всё, что пережила прошлой ночью. Сначала я просто лежала, прислушиваясь к тишине.

С леса доносился лёгкий, одинокий стрёкот сверчка, постепенно тающий и переливающийся в зыбкие звуки рассвета. Не скрипела ни одна калитка, не бродили по дворам куры, не звякал ухват в печи, пастух не гнал скот на пастбище, женщины не шли доить коров.

Будто все люди покинули хутор, и жизнь в нём затаилась.

Сквозь щели ставен пробивался ранний серый свет, рисуя на полу тонкую холодную полосу.

Я перевернулась на другой бок, попыталась укрыть голову одеялом, но сон не возвращался.

Из-за холщовой шторы, из нашего лекарского угла, тянулся тихий, глубокий храп Тарака. Из соседней комнатки ему вторило слабое, едва слышное сопение дедушки Тихона. Они спали почти в унисон — странный дуэт, который только сильнее мешал мне расслабиться.

Спать дальше уже не было ни сил, ни смысла.

Что теперь делать?

Я боялась наступления нового дня. Стоит ли самой пойти к князю, показаться, назвать своё имя? Или наоборот, посидеть в избе, подождать, когда староста утром пришлёт за мной людей?

А он пришлет! Как только князь расскажет всем, как ловко я от них уплыла… а староста, услышав первое же слово о моих волосах, тут же поймёт, кто была та «водяница».

Я впервые в жизни пожалела, что так бросаюсь в глаза.

Но ведь у князя свои дела, встречи, важные решения. Он человек значимый.

Вчера вот гулял с городскими людьми, принимал угощение, наверное, устал.

Кто я такая, чтобы тревожить его с утра пораньше?

Да и я — всего лишь деревенская лекарка… та самая, что ночью выставила его дружинника полным дураком.

Я лишь вздохнула, староста меня и так невзлюбил, теперь ещё и это.

Может, поговорить с самим виновником? С Мирданом, кажется.

Но стоило вспомнить его пьяное, перекошенное лицо у реки, как по коже пробегал холод. Он опять начнёт кричать, что я водяница, ведьма… а вдруг и правда столкнёт в воду?

Нет. Ему я точно не доверюсь.

И на реку не пойду, пока в деревне важные гости.

Я подтянула одеяло к подбородку, будто могла спрятаться под ним до самого утра. Но тепло не приносило ни спокойствия, ни защиты.

Сидеть и ждать беды, придумывая себе новые страхи, я не видела смысла — как и лежать без дела.

Я вышла во двор, вдохнула полной грудью свежий утренний воздух и потянулась к первым лучам восходящего солнца, наслаждаясь редкими, тихими мгновениями тишины.

Трава холодила босые ступни: роса легла крупными, тяжёлыми каплями, словно после ночного дождя. Небо было чистым, прозрачным, и день обещал быть ясным.

Мне нужно было занять руки. Я вытащила на солнце доски с подсушенными фруктами, от них ещё тянуло лёгким, нежным запахом лета: дольки яблок, груши, половинки абрикос. Через пару дней влага уйдёт полностью, и я сложу всё в тканевые мешки — пусть дожидаются зимы.

Потом пошла к верёвкам проверить бельё; вчера вечером не сняла, и после росы оно могло остаться влажным. Я перебирала ткань пальцами, снимая, то что высохло, тихо напевала про себя забытый мотив.

Внимание, обращённое на меня, я ощутила мгновенно: острый, почти обжигающий взгляд. Я чувствовала себя зайцем, за которым без устали следили хищники.

Я медленно повернулась к калитке, и там стояли двое мужчин.

Князь Драган Муром собственной персоной.

Мрачный, уставший, с напряженными плечами и скрещенными на груди руками. Его рубашка: парча, та самая, что должна быть белее снега и переливаться серебряной нитью, теперь была цвета лесного болота. На плече болтался тоненький листочек зеленой тины, рукава местами приобрели синеватый оттенок из-за речного ила.

Мужчина выглядел так, будто действительно провёл всю ночь в реке.

И кто из нас после этого водяница?

Я опустила голову, пряча глаза и улыбку. Но стоило взглянуть на второго человека, как всякое веселье тут же исчезло.

Староста Яче.

Не ступавший ночью в воду, но выглядевший так, будто попал под жернова. Лицо посерело, под глазами пролегли тяжёлые синевато-коричневые тени. И смотрел он на меня с такой злостью, что у меня едва не выпала из рук наволочка.

Князь пошёл прямо ко мне.

Я застыла на месте, зачарованно глядя в его глаза, не в силах ни сделать шаг, ни вдохнуть глубже. Лишь сейчас до меня окончательно дошло, какую огромную глупость я сотворила ночью, и я виновато опустила взгляд.

Он остановился настолько близко, что заслонил собой и от ветера и от прожигающего взгляда старосты. Его присутствие будто вытеснило всю утреннюю прохладу, и вместе с тем добавило нового, внутреннего страха.

Князь молча рассматривал меня, а я разглядывала собственные босые пальцы на влажной земле.

Он поднял руку, а я не удержалась, не смогла подавить желание зажмуриться. Но когда открыла глаза, увидела, что князь держал мой выбившийся локон, проворачивал его между пальцев.

Свет ложился на прядь золотисто-бледным отблеском, и князь смотрел на неё так, будто сравнивал оттенок со сказаниями ведающих. Я почти чувствовала, как в его памяти перекатываются образы существ из Нави, духов Чернолесья: тех, чьи волосы, по легендам, сияют белее снега и мела.

Князь аккуратно, почти бережно, заправил локон мне за ухо. Задержал взгляд еще на секунду. Одну короткую, но ощутимую секунду.

— Жива, значит, — произнёс он тихо. — Хорошо.

В голосе князя не прозвучало ни удивления, ни упрёка, он просто озвучил то, что ясно видел перед собой. Уже у самой калитки обернулся, коротко кивнул мне, и уверенно направился прочь, в сторону центра деревни.

А вот староста…

Он зло сплюнул в пыль.

— Эх ты… — проговорил с такой обидой, будто это я гоняла по реке его мужиков. — Столько народу, столько дружинников из-за тебя всю ночь не спали.

Словно я лично просила их об этом.

Не дав мне и слова вставить, он развернулся и поспешил за князем семенящей походкой, громко шаркая лаптями по дороге, он будто хотел своим шарканьем вызвать сочувствие у каждого, кто его услышит.

Я смотрела им вслед, чувствуя, как от стыда и неловкости кровь приливает к щекам, горячит лицо.

День Ивана Купалы приближался стремительно. Девушки уже перебирали лучшие рубахи, собирали васильки для венков, договаривались, кто с кем пойдёт в баню: омываться нужными травами, которые придадут красоту и удачу. А я… а у меня даже отвар толком не готов.

Я взяла ведра и направилась к колодцу за чистой водой. Пока шла, думала о делах, о празднике, о том, что неплохо бы на время забыть о князе, водяницах и ночных кошмарах. Стоило мне приблизиться к бревенчатому срубу колодца, как позади раздались быстрые шаги.

— Лиска! — Голос родной, знакомый.

Радан подлетел ко мне и обнял так резко, что ведра выскользнули из моих рук и с грохотом покатились по земле. Я дернулась, оглянулась вокруг, боясь лишних глаз. Но мы были одни.

— Я так рад, что с тобой всё в порядке, — он поцеловал мою макушку, а в следующую секунду отстранил от своей груди, рассматривая с головы до пят. Я видела, как он тревожится обо мне. Как взгляд его заботливо скользит по моему телу.

— Какая же ты дурёха у меня… Отец на тебя так зол. Говорит, выставила дураком самого князя.

Радан поднял ведра, словно он как мужчина просто обязан был всё сделать сам, и уверенно зашагал к колодцу.

Я догнала его уже у колодца, когда он уже почти вытащил одно ведро.

— Ты только сейчас узнал, что случилось? — осторожно спросила.

— Да, — коротко бросил он.

Но, увидев недоверие в моих глазах, нехотя добавил:

— Я… знал, что тебя не будет на празднике. И… ушёл спать. Проспал всё. А узнал за завтраком, когда уже весь двор обсуждал, какое ужасное недоразумение вышло.

«Недоразумение», — эхом отозвалось во мне, выбранное им слово. Как будто я специально полезла под стрелу.

Я опустила взгляд вниз, чтобы он не увидел, как мне горько от его слов. Я боялась, что князь откажет деревне в защите, а жители будут винить в этом меня.

— Я всё думаю, как нам лучше поступить, — продолжил Радан, заметив тень печали на моём лице. — Лиска, ну не грусти. Я всё придумал. Мы с отцом решили, что тебе не стоит перед князем извиняться. Лучше вообще не высовываться. Не напоминать о… проступке.

«Проступке».

Ещё одно острое слово.

Он наполнил ведра ловко и быстро, будто хотел скорее уйти от неприятного разговора.

Мы пошли по деревне к моему двору. Солнце уже поднималось, люди начинали выходить на улицу. А я шла рядом с Раданом, но перестала слушать его, полностью упуская смысл сказанных им слов.

Я резко остановилась посреди улицы, будто споткнулась обо что-то невидимое. Я не могла даже вздохнуть. Страх накрыл меня мгновенно, холодной волной.

— Мирдан, дружинник этот, до сих пор кричит, что раз ты не водяница, значит ведьма! Представляешь, Лиска, ведьма! — он хохотнул.

Я слушала.

Но голос Радана еле доносился. А вот другое… всё вокруг звучало слишком ясно.

Знакомые деревенские звуки: хлопок калитки, скрип телеги, шорох соломы на крышах, вдруг стали протяжными, тревожными, словно кто-то растягивал их, как старую пряжу.

Но главное любой шум деревни был перекрыт голосом леса. Природа шумела иначе, чем обычно. Словно живой, лес становился всё громче… всё ближе.

Я слышала, как ветер рвёт листья с веток. Как деревья стучат друг о друга, словно огромные барабаны. Как вырываясь из земли корни, упругие и шустрые… как змеи, ползут в сторону деревни.

Птицы взлетали из чащи, напуганные и изгнанные, перелетали через улицу, так низко, что почти задевали крыши. А над деревней уже кружили вороны, как чёрные точки на сером небе.

Ставня где-то в конце улицы ударила о ствол дерева, и этот звук, обычный, простой, прозвучал, как сигнал тревоги. Моё сердце сорвалось и побежало быстрее, чем смогли бы ноги.

Кожа стала чувствительной до боли: каждый порыв ветра ощущался чьей-то холодной рукой, скользящей по шее, по плечам, оставляя мурашки.

— … и до Купалы лучше в деревню не ходи… — продолжал говорить Радан где-то рядом.