Глава 17. Инквизиторий
– Какое же наслаждение обрести свои ноги и руки после долгой, долгой разлуки!
Второй, избитый, растерзанный, побежденный и подавленный, валялся на полу, еле ворочаясь. Первый больше не обращал на него внимания и не пытался заговорить, чтобы дать выговориться и облегчить душу признаниями и раскаяниями. Он преспокойно копался костях пораженного копьем папаши-Эйбрамсона, пока не отыскал золотой сапог и монокль, который был сделан из его алого рубинового глаза. Тут же скинул деревяшку, служившую ему ступней, Первый приставил золотой сапог к ноге и с удовольствием пошевелил золотыми пальцами. Пристроил монокль в пустую глазницу. Моргнул, обретая зрение, и ослепительно улыбнулся.
Четырнадцатый так и стоял неподвижно, словно пораженный увиденным и своим участием в бое.
– Что за оружие ты мне дал? – промолвила, наконец, Элиза, осторожно спустив с головы кольчужный капюшон. – Что привело меня сюда? Я помню только белую вспышку, и вот я здесь…
– Это копье дало тебе право занять место Четырнадцатого, – заметил Первый. – Чем ты недовольна? Служение нашло тебя, и ты приняла его. Теперь Четырнадцатый – это ты, и всякая нечисть, вроде меня, даже пальцем не имеет права коснуться твоего оружия. Ты любого можешь уничтожить одним взмахом. Это ли не сила?!
Первый чинно поклонился Элизе, паясничая.
– Но я не готова к этому, – со страхом произнесла Элиза. – Я не готова принять Служение!
– Кто в этом мире готов, – проворчал Первый. – Есть ли в мире другая такая же чистая душа? Есть ли кто-то, более достойный?
– Ты отдал ей копье Четырнадцатого! – прохрипел Второй, приподнимаясь на локтях. – Инквизиторское оружие! Но где ты взял его?..
– В своем боку, – грубо ответил Первый. – В отличие от тебя, Четырнадцатый не отказывался от Служения, и его оружие осталось при нем, даже при мертвом. Добрые люди подобрали его и использовали по назначению. Таких мерзавцев, как я, надо убивать, не так ли? Эти слова ты повторял за озверевшей толпой трясущимися от страха губами?
– Но это невозможно, – снова упрямо произнес Второй. – Пока сердце Четырнадцатого бьется в груди нечестивца…
– Оно там больше не бьется, – перебил его Первый.
Раскрылась дверь и в столовую медленно, тяжело ступая, вошел Эрвин, отирая кровь с оцарапанной щеки. В руке его была зажата цепь, на которой, как на поводке, за Эрвином волочились мёртвые тела огромных соболей с остекленевшими глазами.
– Я так и знал, – медленно произнес он, увидев, кто скрывается под личиной Четырнадцатого, – что ты выкинул какую-то опасную гадость. Ты в этой войне не пожалеешь никого!
– Я защитил её более всех нас, – огрызнулся Первый.
Второй меж тем криво усмехнулся, глядя на бывших своих друзей.
– Эрвин, Эрвин, – протянул он насмешливо, рассматривая роскошное одеяние Тринадцатого и его приглашённые чёрные волосы. – Всё такой же красивый и все такой же щеголь! Тебя даже смерть не смогла изменить. Первый вон переломан, как старая кукла. Потерял ногу, глаз... И похоронили его с копьем в боку! А ты гладок и цел.
– Это потому, – с ненависть ответил Эрвин, – что огонь меня принял целиком, вместе с руками и ногами! А трусы, вроде тебя, стояли кругом и зорко следили, чтобы и волоса с моей головы не осталось. Так что закрой свой трусливый рот.
Он шагнул к Элизе и протянул руку к её копью.
– Отдай мне его, – потребовал Эрвин сурово. – Я не хочу, чтобы ты носила его. Я не хочу, чтоб тебе пришлось убивать. Я не хочу подвергать тебя опасности.
– Ты с ума сошёл! – выкрикнул Первый, останавливаясь его руку, протянувшуюся к копью. – Теперь эта вещь священна. Она обрела своего владельца, и таким, как мы, её трогать нельзя. Не то она отправит тебя туда, откуда мы выбрались с таким трудом.
– В преисподнюю, – глухо проговорил Эрвин, отступая от Элизы. – Ты не мог сделать ничего хуже, Первый. Ты решил нас разделить, разлучить?
– В этой войне, – отчетливо произнес Первый, встав лицом к лицу с Эрвином, глядя в его синие холодные глаза, – невозможно остаться в стороне и ничем не пожертвовать. Выбирай, Эрвин, бывший… Инквизитор, – Первый снова усмехнулся. – Потерять свою женщину – или снова принять Служение.
– Что?! – прохрипел Эрвин. От ярости его глаза разгорелись ярко, как звезды в черном небе над полюсом. – Служение?!
– Ты же помнишь, что это такое, – посмеиваясь, ответил Первый, с интересом наблюдая игру эмоций на лице Тринадцатого. – Служение. Помнишь, я вижу! И если я свое имя забыл потому, что на мне часть вины за убийство Четырнадцатого, то ты свое имя позабыл из-за гордыни и стыда. Был выше короля, а стал презренней юродивого нищего… Ну же, Эрвин! Неужто ты на самом деле хотел всего лишь проникнуть в этот мир и жить здесь, всеми отвергнутый и проклятый, довольствуясь тишиной и тенью, в которой можно спрятаться? Неужто месть тебя не влечет, неужто ты – гордый Тринадцатый Инквизитор, – не хочешь заставить мироздание явить справедливость?
– Моя гордость, – выкрикнул Эрвин яростно, – сгорела на костре, под радостные крики толпы! Мне достаточно будет передавить этих тварей! Мироздание было достаточно справедливо, оставив мне мою силу!
– Но разве тебе не нужно, – так же вкрадчиво и жестоко продолжил Первый, – быть равным и достойным любви своей женщины? Мироздание уже дало тебе шанс, сведя с этой женщиной. Смотри на нее, – Первый указал на Элизу. – Невинная девочка приняла Служение, чтобы завершить то, что начали мы. Ее сюда привела справедливость, ослепившая ее. А ты будешь преклонять перед ней колено и драться с ее позволения? Идти вторым за ней? Заглядывать в ее глаза, как верный пес?
– Искуситель, – выдохнул Эрвин с ненавистью. – Служение… я помню, что это такое. Это не только сила, Первый. Это вера и любовь. Любовь к людям и вера в справедливость. Они тоже сгорели на костре.
– Как удобны в этом случае золотые руки и ноги, – посмеиваясь, произнес Первый. – Они не горят. Это был очень странный костер, Эрвин. На нем сгорело все, кроме твоей гордыни и упрямства.
– Если все так, как ты говоришь, то чего сам не возьмешь инквизиторский меч? – съязвил Эрвин.
– Ты забыл? Мои минуты сочтены. Я могу уйти в любой момент. Прямо сейчас. Я не успею даже покаяться во всех своих грехах – да даже вспомнить их все не успею. Я провалюсь в преисподнюю в один миг. От меня толку нет. А ты не связан ничем.
Второй, услышав это, встрепенулся.
– Что ты натворил еще, безумный грешник?! – воскликнул он. – Ты всегда ходил по грани, но всегда отрицал смерть! А теперь говоришь о ней как о неизбежном!
Первый глянул на него с презрением.
– Тебе не понять, трус, – ответил он высокомерно.
– Что?! Что ты натворил?!
– В груди Короля Ротозеев бьется мое сердце, – ответил Первый как можно небрежнее. – Я дал всем шанс. Второй шанс все исправить и снять проклятие. И тебе – в том числе. Не благодари, грешник. Но и не потрать его бездумно.
Второй со сдавленным криком, со слезами на глазах, кинулся к ногами Первого, целуя его башмаки, и тот так же брезгливо оттолкнул его ногой.
– Ты слишком долго унижался, – произнес он. – И, кажется, привык жить на коленях. На самом деле, встать на колени больнее, чем получить копье в бок.
В этот миг с Элизой случилось что-то странное. Ослепительно вспыхнув белым светом, исчезли инквизиторские доспехи, девушка осталась в простом платье, а ладонь ее, сжимающая древко копья, засияла, словно раскаленный металл. Девушка закричала, словно священное оружие причиняло ей нестерпимую боль, и Эрвин рванул на ее крик, протягивая руку к убивающему ее оружию.
– Элиза!!!
Первый повис на его плечах, сбивая с ног, заламывая его руки.
– Копье убьет тебя! – кричал он вырывающемуся Эрвину.
– Но оно убивает ее! – рычал Эрвин, упрямо цепляясь за пол и приближаясь к Элизе.
Но тут встал Второй. С заплаканным лицом, с дрожащими губами.
– Простите, братья, – прошептал он. – Простите мне мое предательство! Увидимся в Свете!
У него не было времени подумать. Он шагнул к корчащейся девушке, положил свою огрубевшую, натруженную мозолистую руку на ее горящие пальцы и с силой разжал их. Вторая его рука легла на древко копья, с шипением, с пламенем на нем сжались его пальцы. Второму хватило сил отнять копье у Элизы. Но затем пламя охватило его всего, целиком, и он исчез, не успев крикнуть.
Он использовал свой шанс.
Элиза свалилась без памяти на пол, и рядом с ней упал перламутровый наконечник священного копья.
Первый и Эрвин, прекратив бороться, разом рванули к девушке. Эрвин поднял ее обмякшее тело на руки, подхватил обожженную ладонь, с трепетом целуя пальчики.
– Да, – выдохнул Первый, вглядываясь в побледневшее личико девушки. – Копье сильно ранило ее, вытянуло много сил. Черт бы побрал этого паршивца, этого Короля!.. Он нашел для хрустального сердца более подходящий футляр! Мы потеряли Четырнадцатого, Эрвин. Обрели, и снова потеряли его.
– Я могу потерять Элизу, – произнес Эрвин, прижимая свое сокровище с груди. – Что мне Четырнадцатый…
Первый поморщился.
– Эрвин, – произнес он. – Ты же знаешь, что надо делать. Ну же, Эрвин!.. Теперь ты не можешь не признать – тебе стоит позабыть о своей гордыне, тебе нужно пойти туда… Алой Дорогой, Эрвин. В Инквизиторий. Не тот, что стоит посередине города мертвым памятником, а туда. В сердце леса. Где еще жив Свет. Тебе придется вспомнить, – Первый оскалился, словно огрызающийся волк, – и придется попросить, гордый Тринадцатый, смиренно попросить помощи у того места, которое ты проклял и отверг!.. Оно поможет. Оно не даст ее сердцу остановиться.
– Я попрошу, – уверенно проговорил Эрвин, понимаясь на ноги, удобнее обнимая Элизу. – Ради нее я проглочу свои обиды и свою гордость и попрошу так громко, как смогу.
***
До Вечного леса Эрвина несли его крылья, но Алую Дорогу он должен был пройти сам.
Зеленый туман качнулся, разогнанный взмахом его черных крыльев, мигнули фонари над еле видной тропой, ответвляющейся от дороги и уходящей под загадочную сень деревьев, в царство вечной осени. Алые листья устилали тропу, словно лужи крови, и Эрвин на миг ощутил себя беспомощным и уязвимым, увидел загадочное голубоватое свечение там, вдалеке, а конце Алой Дороги.
Дыхание святого места опалило его лицо, и он упрямо склонился, закрыл глаза, ступив вперед по алым листьям.
«Я пришел просить помощи не для себя! – подумал Эрвин, адресуя свою безмолвную просьбу приветливо поблескивающему сердцу Инквизитория. – Прошу… пусти. Не смотри на мое проклятье. Я иду не для того, чтобы сквернить. Я прошу помощи!»
Дыхание Инквизитория становилось все горячее, Эрвин жмурился, отворачивался, чувствуя, как печет его руки, как горят его ноги, ступающие по святой земле. В черных крыльях за его спиной загорелись искры, опалило брови.
Ночные верные Охотники ступали вслед за хозяином, скуля и прижимая уши, прячась от губительного дыхания Инквизитория в тени Эрвина.
«Молю, – стучало в висках Эрвина, который страдал и слабел с каждым шагом. – Мне нужно спасти ее! Дай мне дойти… просто дойти! Не прошу о жизни! Дай дойти…»
Жжение становилось нестерпимым. Сквозь опущенные опаленные ресницы Эрвин видел, что лежащая на его руках Элиза все больше и больше бледнеет, а его всего обвивают загорающиеся ленты огня, и он идет Алой Дорогой словно медленно падающая комета. И силы утекали из его тела вместе с рвущимися лепестками пламени.
Эрвин готов был перетерпеть боль, готов был сгореть, но силы оставляли его слишком быстро. И он понял – он не дойдет. Тяжесть тела девушки в руках стала невыносимой, и он упал на колени в алые листья, дрожа всем телом.
«Она умрет здесь, в этих алых листьях», – мелькнуло в его голове, и он выкрикнул с мукой, которая была больше, чем боль от ожогов:
– Дай мне сил дойти! Спасти ее, не меня! Просто дай дойти!! Пожалуйста… я прошу, я умоляю тебя!!
Стоять на коленях больнее, чем страдать от ран… Эрвин проглотил свою гордость, он попросил, произнес покаянные слова вслух, выпустил из своего черного сердца похороненную там правду.
Пламя, алыми лепестками обнимающее его крылья, сверкнуло ярко и золотой звенящей пылью опало к его ногам. Стало тихо, так тихо, что слышно было, как ветер перебирает сухие листья на Алой Дороге, и тяжелое дыхание Эрвина.
Силы вернулись к нему быстро. Больше ничто не сдерживало его, и Эрвин, спешно подхватив Элизу на руки, поднялся и оставшийся путь по алым листьям проделал бегом. И верные Ночные Охотники с громким радостным лаем бежали за ним – и впереди него…
За стеной деревьев было тайное древнее место Инквизиторов, где они залечивали свои раны, порой – очень серьезные, граничащие со смертельными. Мраморная беседка, слишком большая, накрытая огромным куполом – и много небольших бассейнов под ним, наполненных священной водой, плещущейся, как голубой перламутр. Эрвин бежал со всех ног к первому попавшемуся бассейну, скользя обожжёнными ступнями по гладкому холодному мрамору. В священную воду он прыгнул без раздумий, черпнув ладонью густого перламутра и стирая им с лица боль, муку, страшные ожоги. Инквизиторий даровал выздоровление и ему – как и прежде.
Элиза на его руках чуть слышно вздохнула, и Эрвин, набрав в ладонь воду, плеснул в лицо девушке. Вокруг ее обгоревшей ладони суетились яркие золотые рыбки, целуя и залечивая ее раны.
– Милая, – шепнул Эрвин дрожащим от радости голосом, всматриваясь с тревогой в неподвижные черты девушки. – Все прошло, Элиза. Все прошло.
Девушка еще раз вздохнула, раскрывая глаза и с изумлением рассматривая купол над собой и мечущиеся по нему блики, отражающиеся от воды.
– Что со мной было? – спросила она.
– Инквизиторское копье ранило тебя, – ответил Эрвин. Он поднял Элизу из воды, прижал ее к себе, горячо поцеловал, приглаживая ее мокрые волосы. Он успел – от мысли о том, что могло случиться непоправимое, его кидало в жар, словно он все еще горел, и Эрвин сильнее сжимал Элизу, прижимал ее к себе, вслушиваясь в стук ее сердца.
Маги могли вернуть ее в жизни; но на мольбы Проклятого, Демона, магия не ответила бы. Элиза бы истаяла на его руках и ушла бы безвозвратно.
– А сейчас мы где? – шепнула Элиза, обнимая его за плечи, рассматривая шумящий лес за пределами беседки и мелькающие собачьи глаза Ночных Охотников, догоняющих каких-то ночных зверюшек по кустам.
– В Инквизитории, – глухо ответил Эрвин, пряча свое лицо в ее волосах, разглаживая ее тело сквозь мокрую одежду.
– В Инквизитории?! – вскинулась Элиза, испуганно озираясь вокруг. – Но ты… как… как святое место пустило тебя сюда?! Ты же… Тринадцатый Демон! Тебе опасно…
В голосе ее было столько изумления, что Эрвин покраснел от стыда, когда услышал из уст любимой это проклятое слово – Демон…
– Я просил, – глухо ответил Эрвин. – Я просил за тебя, Элиза. Первый раньше часто бывал тут. Он подсказал, как вернуть тебе здоровье.
– Первый?! – Элиза в изумлении отстранила Эрвина, отвела его мокрые волосы со лба, взяла его склоненное лицо в свои ладони и заглянула в его глаза. – Эрвин, ты хочешь сказать, что раньше?..
– Раньше мы были Инквизиторами, – ответил он глухо. – Но очень давно. Сегодня ты напомнила нам об этом. И это спасло тебе жизнь. Я просил – и Инквизиторий согласился спасти тебя. Он услышал меня.
Эрвин смотрел на Элизу прямо, и она видела, как на его щеках медленно заживают ожоги.
– Он мог убить тебя, – произнесла Элиза, вглядываясь в его глаза.
– Немного боли никому не помешает, – криво усмехнулся Эрвин. – Так, по крайней мере, утверждает Первый.
Руки девушки скользнули по его плечам, Элиза прижалась губами к его губам, стирая поцелуями последние раны и боль, и Эрвин со стоном привлек ее к себе, стиснул ее затылок, прижал к себе, упиваясь ее дыханием и ее поцелуями.
– Я спас тебя, – пробормотал он между поцелуями. – Я смог!.. А ты спасла нас обоих…
От тяжелой мокрой одежды избавиться было трудно, голубой перламутр кипел и вспенивался, словно вспыхнувшая страсть вскипятила его ключом. Испуганные рыбки ускользнули из бассейна, мокрые одежды падали на его дно, и два обнаженных тела любовно сплелись, лаская друг друга.
– Эрвин, – шептала Элиза, проводя ноготками красные полосы на его напряженной обнаженной спине. – Мой бесстрашный Демон… мой падший Инквизитор… ты словно черная звезда… Прекрасен… как много в тебе света и любви, Тринадцатый Демон…
Эрвин молчал. Он исступленно целовал девушку, сила и жизнь кипели в его теле, и в мелькании образов в своей памяти он видел и свои прежние сражения, свои раны и свои исцеления – такие же, как сегодня, наполняющие его тело силой и желанием жить. Жить и любить.
Они с Элизой целовались жадно и страстно, словно жить и дышать не могли без этих поцелуев. Священная вода обнимала их горячие тела прохладными объятьями, делая откровенные ласки мягкими и прекрасными.
Эрвин приник жадными губами к обнаженной груди Элизы, лаская языком ее острые соски, и девушка закричала – от его жадности и горячности, от его нежности и от наслаждения, пронзившего ее тело, пролившегося в ее грудь пожаром любви. Широкие ладони Эрвина сжимали талию девушки, Элиза запустила ноготки в его мокрые черные волосы, откинувшись на бортик бассейна и нетерпеливо обнимая мужчину ногами, желая его так, словно без его любви сердце ее остановится.
– Возьми меня! Возьми меня, Эрвин, любимый!
– Моя желанная…
Ее лоно было горячим даже в воде и чувствительным, таким, что даже легкие прикосновения вызывали у девушки тягучие стоны, полные безумного наслаждения. Эрвин ласкал ее, неторопливо и беспощадно, вслушиваясь в ее беспомощный голос, наслаждаясь ее трепетом, ее горячностью, с которой девушка приникала к нему. Даже прохладная вода не в силах остудить ее жаркую кожу, и Эрвин тоже пылал, словно его тело отлито из раскаленного металла.
Элиза вскрикнула, ощутив, как член Эрвина проникает в ее тело вместе с безумным, нереальным удовольствием, и снова застонала от нетерпения, желая еще и еще чувственной откровенной ласки. С первым же движением, с первым толчком перламутровая вода накрыла их с головой, и поэтому Элиза не успела крикнуть. Наслаждение разрывает ее грудь. Они вынырнули, чтобы глотнуть воздуха, и Элиза выдохнула свое первое, быстрое и острое, наслаждение, оторвавшись от губ Эрвина.
– Я люблю тебя! – шепчет она, страстно и горячо целуя Эрвина в плечо и кусая его, нежно и хищно, мстя за безумное, волшебное удовольствие. Толчки его сильного тела укачивали ее, она крепко закрыла глаза и откинулась назад, снова уходя под воду и растворяясь в блаженстве с поцелуем на губах.
Может, это Инквизиторий подарил влюбленным чувственное наслаждение, а может, это разум, почувствовавший близкую смерть, сыграл с ними такую шутку. Да только они занимались любовью яростно и страстно, сходя с ума от наслаждения, которое раз за разом накатывало на них волнами, стирало мысли, страхи, и дарило блаженную эйфорию.
– Я люблю тебя! – выкрикнула Элиза в ночное небо, извиваясь под Эрвином, сходя с ума от очередного оргазма. Мягкие спазмы охватывали ее тело, она билась, словно гибкое сильное животное, и Эрвин укрощал ее своими руками, сдерживал, сжимая ее дрожащие бедра и продолжая свою неумолимую игру.
– Я люблю тебя! – простонала Элиза. Эрвин толкался в ее тело беспощадно, жестко, сильно, укрощая ее волю, даря свою силу, свое желание, пожирающее его, свою страсть и свою любовь. Девушка задрожала, словно душа ее собиралась покинуть ее тело. В груди ее рождалось какое-то совершенно невероятное, ликующее счастье, в животе горячей лозой порастало удовольствие, оплетая каждую частичку ее тела, захватывая девушку целиком, и она кричала в звездное небо, качающееся над куполом Инквизитория, выдыхая свое наслаждение.
– Я люблю тебя, моя драгоценная, – выдохнул Эрвин, дрожа всем телом, прижимаясь к Элизе и вслушиваясь в последние сладкие спазмы ее тела. – Ты – жизнь моя…
Перламутр в их бассейне медленно угасал. Он отдал все свои силы этим двоим, излечив им все раны и смыв всю боль. Эрвин, сжимая Элизу в своих объятьях, чувствовал, как вода вокруг них становится холодной. Нужно было выбираться и идти обратно, прочь из леса. В конце концов, Инквизиторий мог бы и передумать, и перестать быть таким гостеприимным.
«Спасибо, – мысленно проговорил Эрвин, блаженно закрывая глаза и расслабляясь, наслаждаясь передышкой и покоем в звенящей лесной тишине. – Видит магия, я благодарен. Действительно. Но я вернусь. Обещаю – я еще вернусь!»