Глава 27. Инквизитор Тристан Пилигрим
Артур притащил Ветту в самый разгар сборов. Маркиз лично командовал упаковкой сокровищ. Золота было много, и его погрузили в большую повозку, запряженную сильными, выносливыми лошадьми.
В карету с крохотными зарешеченными окнами маркиз сначала впихнул маркизу, свою кроткую супругу, а затем и упирающуюся Элизу, специально наряженную в красивое платье из золотой парчи. Девушка переоделась по его приказу, но все же умудрилась спрятать перламутровый наконечник копья в прическе. Впрочем, она не думала, что ей удастся им воспользоваться. Отец насильно выдавал ее замуж – но это не то преступление, за которое можно карать смертью. А проклятья Элиза страшилась и не хотела.
– Я не пойду! – кричала она. – Не пойду!
Девушка отчаянно упиралась, но маркиз был непреклонен.
– Я делаю все это для твоего же блага! – рычал он, волоча дочь вслед за собой. – Я желаю тебе покоя, семейной жизни, уютного дома, а не беготни с оружием за отребьями!
– Пустите! – яростно выдохнула Элиза. От крика ее лицо раскраснелось, казалось, даже сосуды в глазах полопались. – Я не хочу быть вашей покорной куклой!
Она отыскала в складках своего шуршащего, жесткого свадебного платья инквизиторскую палочку, и навела ее на отца, угрожая.
– Бегите куда хотите! – выдохнула она. – А меня оставьте тут! Я не боюсь ни ротозеев, ни кого-либо еще!
Маркиз, увидев наведенную на него волшебную палочку, на миг замер, в его маленьких глазках промелькнул ужас. Но это был обман; увидев страх в глазах отца, Элиза испытала мучительный стыд оттого, что навела на него оружие. И секундного замешательства хватило для того, чтобы маркиз выхватил черный клинок, похожий на перо ворона, и одним взмахом перерубил сандаловую палочку.
Магия покинула ее с громким звоном, Элиза ахнула, в изумлении уставившись на бесполезный обломок. Такого она еще не видела; волшебную палочку сломать было невозможно, а инквизиторскую – вдвойне. Страшно было даже подумать, что за меч был в руках маркиза, и почему тот спешно прячет свой клинок подальше от посторонних глаз.
В следующую минуту Элиза заработала звонкую пощечину, которая почти опрокинула девушку на землю. Свистнул хлыст, и Элиза закричала. На ее красивом платье, на плече, сквозь золотое шитье проступала кровь. Маркиз снова ухватил Элизу за руку, грубо втолкнул ее в экипаж.
– Я научу тебя покорности! – проорал он яростно и захлопнул дверцу экипажа с такой силой, что карета ходуном заходила.
Явление Ветты его разозлило еще сильнее. У него нервно задергался уголок губ, когда он увидел ее наивно вытаращенные глаза и надутые губы в первозданном виде.
– Эт-то еще что такое!? – задушенным голосом засипел он, яростно растирая себе шею, стараясь изо всех сил не ударить по лицу и племянницу. – Чтоб тебя Демон драл! Где хрустальное сердце?! Как ты умудрилась его вынуть?! Куда ты его дела?!
«О да, пусть бы он меня драл», – покладисто согласилась Ветта, припоминая страстное свидание.
Но вслух она ничего не сказала, побоялась нарваться на гнев грозного родственника.
– У меня его украли, – сказала она скромненько, опустив глазки и придав себе печальный вид. – Я не знаю, как. Я не помню.
– Кто-о?! – взревел маркиз, метнув грозный взгляд на Артура, притащившего Ветту. Тот непроизвольно втянул плешивую голову в плечи, и Ветта испытала острое желание показать на него пальцем, как на похитителя хрустальных сердец. Видимо, он волок ее очень непочтительно, помял немного, и она на него злилась.
Но здравый смысл, проснувшийся в голове Ветты совсем недавно, нашептал ей, что лучше не врать в этом деле маркизу. Он ведь и проверить может; и проверка его будет происходить где-нибудь на дыбе…
– Не знаю я, кто, – сварливо ответила она. – Альбинос. Лохматый и красноглазый. Угрожал мне и зубы скалил.
– Белый демон! – выдохнул маркиз с такой мукой, словно упомянутый альбинос уже впился своими зубами ему в горло. – Чертов призрак! Когда же он уймется!..
Маркиз крепко зажмурился, сжал кулаки. Плечи его мелко вздрагивали, словно он рыдал или дрожал от страха, будто слышал злорадный хохот Первого, издевающегося над удирающим от него маркизом. Но он скоро справился со своей слабостью, проглотил слезы отчаяния и тряхнул головой, прогоняя отчаяние и готовый снова сражаться.
– Хорошо, – произнес он, открыв блестящие глаза и снова глянув на Ветту острым, опасным взглядом. – А игла, дитя мое? Где игла, которой ты шила? Мне сказали – ты Швея, ты отличная Швея. Так где игла?
Ветта с трудом поборола желание погладить свой нарядный кружевной воротничок, под которым была приколота игла с накрученной на нее длинной нитью.
– Она у папаши Эйбрамсона осталась, – с самым невинным видом ответила девушка. – Перед ужином он ее у меня забрал.
– Забрал, – повторил маркиз, сверля Ветту взглядом, словно душу желая из нее вытряхнуть. Но Ветте было не в первой лгать, и маркиз не сумел распознать ее обмана. – А еще что он с собой забрал?..
Маркиз многозначительно глянул на плешивого Артура, и тот весь обратился в слух. Но Ветта и ухом не повела.
– Я у него видела золотой башмак, – ответила она. – И монокль!
Артур чуть заметно кивнул, и маркиз продолжил свой допрос.
– И куда же он дел эти сокровища?
– Да как будто бы при нем все было, – задумчиво произнесла Ветта, делая вид, что припоминает.
– А иглу куда дел? – продолжал допытываться маркиз.
– Ну, мне откуда знать! – разозлилась Ветта, потому что ее фантазия иссякла. – Я не обратила внимания!
Маркиз с досадой вздохнул, крепко треснул кулаком по дверце кареты.
– Ладно, – глухо произнес он. – Сам сделаю. А ты, крошка, – он снова глянул на Ветту, – сошьешь нам всем по новой душе. Насобираем со временем… и мы благополучно затеряемся между людьми. Ну, давай! Полезай в карету! Что тебе, отдельное приглашение надо?!
Ветта тоже была буквально закинута в карету, как узелок с тряпьем, и маркиз, стеная, будто у него разом все зубы разболелись, обернулся к Артурчику.
– Поедем через Вечный лес, – произнес он, и Артурчик с перепугу забыл как говорить и замотал головой. – Поедем, я сказал! У Элизы метка на плече… Тринадцатого.
– Ах! – вскрикнул Артур и зажал рот ладонями, чтобы испуганный голос его не выдал.
– Надо срезать ее, – зловеще качнув своим черным клинком, произнес маркиз. – И отмыть ее плечо в источнике… ты знаешь, в каком источнике, – понизив голос, сказал он. – Иначе чертовы Инквизиторы нас найдут. Ну, быстрее полезай в карету! Заговаривай зубы своей невесте! И побольше огня!
Артурчика маркиз тоже запихнул в карету, захлопнул за ним дверцу и запер на магическое заклятье, чтоб никто не выбрался без его ведома.
Сам он решил ехать на повозке с золотом. Мало ли что произойдет в дороге… в конце концов, всегда можно удрать с сокровищами, оставив запертых в возке близких погибать.
– И никто меня не опознает, если что, – бормотал маркиз. – Может, так и сделать?..
***
Элиза маялась в душной тряской карете. Ветта напротив напряженно таращила глаза, словно спрашивая – ну?! Что дальше?! Она могла бы своей иглой поколупать в магических путах, которые оплели карету, но присутствие сизоносого жениха ей мешало. Иголку Ветта терять не хотела.
Мать устало отвернулась, покорная злой воле. Она никогда не перечила мужу. Он был строг, это знали все, но Элиза даже не представляла, что до такой степени.
Женишок с сизым носом, гноящимися глазками и плешью, попытался было ободрить спутниц и завести с ними разговор, но кроткая маркиза лишь глянула на него, и тот стушевался и замолк.
Дочери своей маркиза тоже ничего не сказала. Она лишь заглянула в ее лицо, ласково провела по волосам и спросила:
– Кто он?
– Инквизитор, – выдохнула Элиза. – Получивший прощение граф Эрвин Храброе Сердце. Тринадцатый Инквизитор.
«Вот это повезло-о-о! – завистливо подумала Ветта. – Знатный какой человек!»
– Благословит тебя магия, – легким певучим голосом произнесла маркиза, поцеловав дочь в лоб.
– Эй, эй, эй! – заверещал сизоносый жених. – Вообще-то, она мне обещана! Вашим супругом!
Но маркиза снова глянула на женишка ясными карими глазами, и тот, стушевавшись, смолк и забился поглубже в угол.
А Эрвина все не было.
Когда карета въехала в Вечный лес, Элиза, вглядываясь в зеленоватый туман, все ждала, что кто-то преградит дорогу, или что огромное животное, черное, как сама ночь, запрыгнет на крышу их кареты. Но все было тихо: и даже Ночных Охотников не было слышно.
«Неужто он не получил письма? – думала Элиза, мучаясь. – Или… или произошло что-то… отчего он позабыл обо мне?!»
Ответов на эти вопросы не было. Оставалось лишь ждать и уповать на магию, чтобы маркиз не успел совершить задуманного злодейства.
Однако, до пункта назначения они доехали очень скоро, и Элиза с замиранием сердца увидела, как вместо стены деревьев за окошком поднимается черное здание, кажущееся плывущим в зеленом тумане призраком. Огромный купол, увенчанный шпилем… Колонны на входе – все черное, словно обгоревшее или попавшее сюда прямиком из Ада!
– Добро пожаловать, госпожа Инквизитор!
Маркиз, паясничая, распахнул перед Элизой дверцу кареты, но теперь девушка не хотела выходить. Место это казалось ей зловещим настолько, что и ее храброе сердечко дрогнуло.
– Что это?! – ахнула она. – Отец, куда ты завез нас?!
– Ты забыла? Сегодня твоя свадьба! А где же ей быть, как не в инквизиторской часовне?!
– Магия пресвятая, но она же… проклята!
– Разве?! Какая досада… но тебя, как будто, не смущало их проклятье!
Маркиз вытащил упирающуюся Элизу из кареты, и девушка, извиваясь в его руках, прокричала:
– Зачем ты притащил меня сюда?! Зачем?!
Злобные, налитые кровью глаза маркиза заглянули в ее лицо и маркиз почти прорычал:
– Твоя метка! Я сотру ее, я сдеру ее у тебя с кожей!
– Это невозможно! – прокричала Элиза так, что потревоженные птицы взвились над лесом.
– Возможно все,– трясясь мелкой злобной дрожью, ответил маркиз. – Ты видишь зеленый туман? Он рождается в проклятом источнике. Там можно отмыть все… даже инквизиторскую кровь с рук!
****
Элизу маркиз втолкнул в какую-то комнату, связав ей руки, бросив девушку на холодном полу. Сам он с синеносым мерзавцем-женихом отправился отыскивать впотьмах отравленный источник.
Оставшись одна, Элиза разрыдалась – горько, беспомощно, – потому что и мать ее, и Ветту маркиз куда-то утащил, не позволив им сказать Элизе ни слова поддержки. В проклятом месте лишь сновали какие-то темные личности, то ли бесплотные духи, то ли бессловесные слуги маркиза, и Элиза чувствовала себя стоящей на краю. Дальше – лишь мрак, боль, страдание и смерть.
«И это мой отец?! – в ужасе думала она. – Некромант! Злодей и тиран!»
В окно мягко стукнуло крыло ночной птицы, но Элиза и головы не подняла. Она пала духом настолько, что позабыла даже о тени надежды на спасение.
– Как ты могла допустить мысль, что я не успею? Мы же связаны с тобой навечно.
Элиза с криком поднялась, утирая слезы связанными руками. Перед ней стоял Эрвин, запыхавшийся, словно ему пришлось бежать сквозь темный лес, и Элиза поняла почему. Он не летел к ней. До Инквизитория, Алыми тропами, Инквизиторы должны были смиренно идти, как любой смертный.
– Эрвин! Ты нашел меня!
Ее связанные руки обхватили его шею, и влюбленные несколько раз пылко поцеловались, позабыв обо всех напастях – даже о путах на тонких запястьях Элизы.
– Конечно нашел, – тихо ответил он, освобождая ее руки, растирая и целуя расцарапанную грубой веревкой кожу.
– Первый, – вспомнила Элиза, едва только опасность немного отступила. – Что с ним? Он жив? Я не прощу себе, если из-за моей глупости он погибнет! Мы спасали недостойного человека, Эрвин. Мой отец…
– Я знаю, Элиза, – сжав тонкие кисти рук девушки, произнес он. – Я знаю. С Тристаном все хорошо. Инквизиторий его принял на удивление легко. Рана его серьезна, но волшебный источник все залечит. Не волнуйся за него. Лучше скажи мне,– Эрвин с интересом оглядел ее наряд, – почему ты здесь, в таком виде?
– Эрвин, – выдохнула Элиза горько. – Так ведь это все отец! Он некромант; конечно, свой дар он скрывает и не использует его, но Инквизиторов он боится до судорог. Он увез меня насильно, чтобы здесь стереть метку предназначенной и… выдать меня замуж за какого-то своего приятеля.
– Значит, свадьбе быть? – насмешливо произнес Эрвин. – Каков упрямец! Как он жаждет устроить твою судьбу! Отчего же ты тогда не покарала его, как некроманта? У тебя есть такое право. Рази – и все проблемы решатся.
Голос говорящего мужчины глубок и тяжел, как океанская волна. По нему не понятно, сердится он, радуется, или ему все равно. Девушка в темноте комнаты всхлипывает и на некоторое время повисает гнетущая тишина.
– Я не хочу этого! Не хочу! Это ведь мой отец! – клятвенно заверяет она. – Он жесток и зол, но… он мой отец! А жених… Я не люблю его и не любила ни минуты! Да я даже не знаю его! Но отец словно умом тронулся! Жажда золота обуяла его! Он и слышать не хочет о расторжении нашей помолвки. Он грозит своими руками убить меня или проклясть, если я буду противиться… Он кричит, что я опозорила семью тем, что с тобой… что я с тобой…
– Откуда он узнал?
– Отец знает обо всем… о наших встречах… о метке на моем плече… Да и я не стала отрицать. Я не хочу отрицать нашу любовь, Эрвин! Не могу! Он бил меня – смотри!
– Он сделал это? – пальцы мужчины ласково скользнули по багровой полосе, оставленной кнутом на белоснежном плече девушки. – Должно же быть у него сердце? Поговори с ним. Скажи, что твое сердце отдано другому, а не только метка стоит на коже. Скажи, что не пойдешь за этого человека замуж!
– Отец за косы утащит меня в этот проклятый храм и кинет к ногам жениха! Ведь тот богат и может купить весь свет…
– Как можно так ошибиться? – холодно удивляется мужчина. В его голосе чудится насмешка, и девушка бросается вперед, обвивает руками шею мужчины, страстно прижимается к нему.
– Не осуждай меня, – глухо отвечает она.
– Я не осуждаю тебя. Я удивляюсь тому, как ты, такое чистое существо, столько лет жила рядом с таким негодяем, и не рассмотрела его черной души.
– Не осуждай! Мне всего девятнадцать… разве я знала, как это бывает?
– Что бывает? – насмешливо произносит мужчина, но в голосе его слышится теперь тепло. – Обман… или нечто другое?
Его широкие ладони обнимают прильнувшую к нему девушку, он больше не может противиться страсти, которую так мастерски скрывает. Девушка приподнимает лицо, и мужчина ее целует – жадно, слишком сладко и слишком страстно, чтобы можно было поверить в его холодность и отстраненность.
– Как с тобой, – шепчет она, млея в его руках. – Я и не знала, что однажды придет такой мужчина, ради взгляда которого я буду согласна на все!
– На все? – уточняет мужчина в темноте. Дыхание его учащается, руки мнут нарядное платье девушки, под сильными пальцами трещит ткань. Платье ползет с ее плеч, девушка шумно ахает, когда мужчина страстно прижимается к ее обнаженному плечу губами, еще и еще, покрывая поцелуями ее теплую кожу.
– Этой свадьбы не будет, – хрипло шепчет она, когда его пальцы ныряют в атласные глубины ее корсажа и сжимают грудь, маленькую, с твердым соском. Девушка стонет, откидывая голову, подставляя шею под его обжигающие поцелуи. – Не будет! Я скорее взойду на костер, я…
Мужчина прерывает ее сбивчивую речь поцелуем, горячим и сладким, и девушка жалобно стонет. Наслаждение, подобное прекрасному сну, ласкает ее чувства. Его руки зарываются в ее волосы, ласкают затылок, горячие губы целуют и целуют девушку, до головокружения, до изнеможения, почти до обморока, потому что дух ее готов оторваться от тела и смешаться свечным волшебным блаженством.
– Не нужно таких жертв, – выдыхает он, оторвавшись от ее исцелованных губ. – Не нужно костров и проклятий! Все будет не так, совсем не так!
– А как? – шепчет девушка, млея под ласкающими ее грудь руками.
– У меня есть план на этот день, – отвечает мужчина. – На тебя. На твоего отца. Мне очень жаль, любимая. Но отец твой – тот самый Король Ротозеев. Не нарядный Артур. Он. Тристан пришел ненадолго в себя, когда я опускал его в священный источник, и сказал… сказал мне, почему он не слушался твоего поводка. Он почуял его. Он хотел его убить.
– Что?! – выкрикнула Элиза с плачем.
– Да, родная моя. Да. Отец твой – это тот человек, из-за которого я был проклят. А тут, в этом опоганенном месте, он отмыл руки после убийства и утопил нож.
– Магия пресвятая!..
Девушка рыдает, и Эрвин гладит ее спину, целует ее дрожащие губы, волосы.
– Мне жаль, Элиза, – шепчет он. – Но я здесь для того… ты понимаешь?
– Да…
– Ты позволишь мне… привлечь его к ответу? Ты веришь мне?
– Да, – с тяжелым вздохом ответила Элиза. – Но сначала… я хочу посмотреть ему в глаза и удостовериться, что это правда. Я пойму.
Эрвин не ответил, лишь поцеловал несколько раз девушку, стирая горечь слов с ее губ.
Громко скрипит дверь, раскрываясь под тяжестью навалившегося на нее тела, и ласкающиеся любовники мгновенно забывают о поцелуях. Девушка громко вскрикивает, а мужчина одним прыжком оказывается у раскрытой двери. Но шпиона он не застает. Только быстрый топоток быстрых ног, убегающих прочь.
– Кто это был?! – в панике выкрикивает девушка. – Ты видел его?! Теперь он все расскажет отцу, и нам конец! Тут полно прислужников! Они убьют тебя! Отец скажет всем, что ты меня насильно обесчестил! Он поднимет город! Беги! Беги! Они не знают жалости, они убьют тебя!
Мужчина, вслушиваясь в шаги шпиона, лишь недобро усмехнулся. Его синие глаза полыхнули небесным невероятным светом.
– Мне? Бежать? – медленно произнес он, усмехнувшись. – И оставить тебя одну с толпой, готовой растерзать тебя? Нет, не будет этого. У меня есть мысль получше… Да и нет здесь никого. Одни неупокоенные души и призраки… Где твое копье? Не пора ли его взять и укоротить язык этому завравшемуся негодяю?
***
Гаденько улыбаясь и потирая ручки, синеносый женишок поспешил за своей невестой. Право притащить ее к дышащему зеленым туманом источнику ему уступил «папаша», и Артурчик просто не мог дождаться, когда Элиза станет его.
В темном зале над проклятой купелью собрались все – отец, мать Элизы и Ветта, которой отводилась роль свидетельницы. Место ей не понравилось и она хотела удрать, пусть даже в Вечный лес, но оплеуха, отвешенная ей маркизом, образумила ее, и Ветта осталась на месте. Вместе с маркизой она должна была наблюдать за ходом церемонии с галереи и помалкивать.
Напевая песенку, приплясывая, Атурчик прытко бежал по темному коридору, и едва не упал, увидев вынырнувшего из-за угла Эрвина и резко затормозив. Радость его, гадкая, пошла и извращенная, мгновенно потухла в глазах, но Инквизитору было достаточно и искры, чтобы понять все оттенки гадких чувств в душе Артурчика.
– Здравствуй, сын греха.
Сильная рука в кольчужной перчатке ухватила Артурчика за одежду, и тот увидел синие, как небо над пустыней, глаза прямо напротив своего лица. Увидел – и понял, за кем пришел Эрвин.
– Я не Король, я не он! – заверещал Атурчик, маша трясущимися ручонками.
Звонко сказал свое слово нож, покидающий ножны.
– Я знаю, – почти ласково ответил Эрвин. Его нож, острый и светлый, как луч, коротко блеснул и коварно ужалил Артурчика в самое сердце, пробив его толстое тельце. И Артурчик знакомо оскалился в его руках, растянув рот в покойницкой улыбке.
А Эрвин Тринадцатый переступил через него и продолжил свой путь, и вслед за ним шел Четырнадцатый…
Маркиз обернулся на шаги, едва успев удивиться тому, как уверенно идет Артурчк, и как спешит за ним Элиза, но удивление сменилось ужасом, когда он увидел, как в зал с отравленной купелью входят Инквизиторы, отгоняя дымные тени и призраков.
– Здравствуй, отец греха, – произнес Эрвин. – Но недолго здравствуй. Мы пришли за твоей грешной душой. Смотри, Элиза, – произнес он, обернувшись к девушке. – Ты хотела увидеть его глаза, чтоб понять, прав ли я. Так смотри. Смотри долго, чтобы не думать потом, что я ошибся.
Впрочем, Элизе не нужно было много времени, чтобы понять правоту Эрвина. Одного-единственного взгляда было достаточно, чтобы сошлись все вопросы и ответы. Одной нервной дрожи было с лихвой, чтобы ощутить истинную причину боязни маркиза.
– Да, – тяжело ответила Элиза, глотая слезы. – Ты прав. Он виновен во всем, в чем ты его обвиняешь. Он убил Инквизитора. Он отмыл здесь свои руки. Он осквернил это место. Он оболгал вас. Он виновен в вашем проклятье. И этих злодеяний достаточно, чтоб заслужить смерть!
– Я воспитал тебя как родную дочь! Я дал тебе все! Я любил тебя, я растил тебя! Маркиз Ладингтон?! Да в тебе нет ни капли его крови! Когда ты родилась, он два года как лежал в могиле, а твоя мать блудила! И ты поверишь каким-то проходимцам, Проклятым, которых уложили в их могилы за грехи, а не мне, человеку, который тебя принял, любил и воспитывал, несмотря ни на что?! Несмотря на предательство твоей матери, несмотря на ее неверность?!
Элиза отшатнулась от человека, которого называла отцом. По щекам ее текли слезы, целые потоки, лунные блестящие дорожки, и перламутровое копье клонилось к полу.
– Я не могу, – всхлипнула она. – Я не могу убить отца! Даже если он виновен, даже если все так – он отец мой, в этом он прав! Он растил меня. Я любила его!
– Святая душа, – выдохнул Эрвин злобно. – В этом слабость самых сильных! В бесконечной доброте, которой это гнилье, эти грешники не заслуживают!
Его голос загрохотал яростно под сводами Инквизитория, и Элиза закрыла лицо рукой.
– Не могу!
– Я смогу.
Этого голоса, ослабленного ранением, никто сейчас не ожидал. Но он раздался.
Тристан выступил из бархатной темноты, белым призраком вынырнул из небытия. Непривычно строгий, опрятный, с гладко причесанными волосами, собранными в длинный жгут, он словно готов был сам уйти навсегда. Под подошвами его сапог с треском ломались какие-то осколки, словно ступал не хрупкий молодой человек, а тяжелый, огромный монолит, каменный Голем. И силой от него веяло, словно он был могучим воином, а не болезненным королевским бастардом.
Неспешно он снял старую шляпу с потрепанным пером, сорвал с плеч иссеченный дождями плащ.
– Ну, – произнес он, разводя руки, будто собираясь обнять маркиза, – вот я и догнал тебя, навозный ты червяк. Пусть через век, но догнал. Ты рад меня видеть? Знаешь, зачем я тут? Узнал? Узнал! Ты, конечно, постарел и стал похож на висельника, забытого в клетке на солнце лет этак на пять, но это все еще ты, Весельчак Арти. От тебя, как и прежде, воняет страхом, – и Тристан страшно рассмеялся, показав хищные зубы. – Что, и сердце мое не помогло?.. Твой страх больше моей отваги.
И он снова расхохотался, поражаясь тому, какой жалкий человек смог в свое время привести его орден сильных Инквизиторов к краху.
– Элиза, дочка! – неуместно радостно вскричал маркиз Ладингтон, отступая с видом перепуганного насмерть и беспомощного человека. – Ты разве позволишь меня тронуть этому негодяю?! Посмотри на него! Убийца и грешник! Обезумевший юродивый, он сжег половину города в свое время! Он принес столько горя людям! Неужто ты поверишь ему больше, чем собственному отцу? Вот о чем я тебе говорил, вот чего боялся! Он запросто попросит у тебя мою голову, а затем и матери!
– Собственному отцу? – раздался тихий спокойный голос, и все обернулись к говорившей. – Хорошо сказано!
Маркиза Ладингтон, красивая дама, печальная и молчаливая, неспешно спускалась по лестнице, ведущей на галерею, опоясывающую внутренний дворик. Ее лицо было бледно и торжественно, словно она восходила на плаху.
– Что ты знаешь о силе крови, человек, назвавшийся моим мужем? – произнесла благородная дама, так же неспешно приближаясь, словно страшный призрак карающего прошлого. – Мой муж был чудовищем. Ему нравилось мучить и избивать меня. С ним я не знала ни дня счастья и покоя. Он довел меня до отчаяния. Я не могла иначе. Я позвала Демона.
– Что?! – вскричал в ужасе Ладингтон.
– Я позвала Демона, – повторила маркиза уверенней и громче. – Чтобы он покарал гордеца. Мы встретились с Тристаном ночью, на опушке Вечного леса, и я полюбила. Я полюбила его.
Она подошла к Первому и преклонила колени, так, как это делают знатные дамы перед Королем. Благоговейно взяла его руку и поцеловала, и Первый ее не отнял, благосклонно позволяя выказывать себе почтительные знаки внимания.
– Он – отец Элизы, – громко сказала маркиза Ладингтон, глянув с ненавистью в глаза маркиза, онемевшего от всего происходящего. – Тристан, Инквизитор-Пилигрим. Он обратился в чудовище и ушел в лес, убил моего мужа. А потом явился ты. Я думала, ты призрак, призванный терзать мою совесть. Каждый раз после ночи любви Тристан по моей просьбе шел убить моего мужа… Кто ж знал, что ты самозванец! И что Тристан искал мертвеца в темноте!
– Так вот как ты выбрался из могилы, проклятый демон, призрак ужаса… – простонал несчастный маркиз. – Чертова шлюха! Ты нас всех погубила, призвав его!
Эрвин в изумлении смотрел на Первого. Тот даже бровью не повел.
– Это правда?! – выдохнул Эрвин. – Элиза… твоя дочь?!
– Ну, разумеется, – так же спокойно ответил Первый. – Кто, кроме меня, мог начертать на плече Элизы знак предназначенности тебе, Эрвин? Это мой тебе подарок. Моя плоть и кровь. Благородная девица, в чьих жилах течет королевская и инквизиторская кровь. Я признал ее своей дочерью. В день, когда она родилась, я ее благословил.
– Как ты можешь благословлять, Проклятый?! – заорал, издеваясь, маркиз, и Тристан внезапно с грозным звоном вынул из ножен тонкий длинный меч, хищный острый эсток с изящно перевитой гардой.
Старый инквизиторский меч; он словно прятался до этого момента под складками плаща, прижимался к телу хозяина, чтобы остаться незамеченным до этого самого момента, когда злодею уже некуда было отступать, и спастись – невозможно.
– Я могу и благословлять, и наставлять, – грозно ответил он, глядя опасным взглядом исподлобья. – И карать. И посвящать в Инквизиторы. Мог бы догадаться, как только Элиза взяла копье… Потому что я ни на миг не оставлял Служения. Умирая, я не отрекся. Я принял проклятье за свои грехи, я наступил на горло своей гордости, я просил испытаний, страданий и смиренно клялся все перенести – и забвенье, и ничтожность, и страдания, – лишь бы мне было дано добраться до тебя. И сегодня ты умрешь. Защищайся, если хочешь умереть, как мужчина.
Со страхом Король Ротозеев глянул на старинный клинок, на меч Инквизитора.
– Этого быть не может! – выдохнул он. – Ты не можешь убить меня! Ты погибнешь сам!
– Ты правда думаешь, что меня это остановит? – усмехнулся Тристан, наступая на маркиза. – Скажи лучше, безумец, о чем ты думал, желая мое сердце себе? Зачем тебе оно?
– Чтоб было не страшно жить в одном мире с тобой! – огрызнулся маркиз, отступая.
– Отец! – выкрикнула Элиза, глядя, как Тристан зловеще наступает на маркиза. – У него черный клинок некроманта!
Тристан лишь покосился на Элизу. Его тонкие губы плотно сжались, он усмехнулся.
– Я знаю, – небрежно ответил он. – Ну, давай, доставай свою проклятую игрушку, старый пень, и мы с тобой потанцуем. Дуэль; только дуэль рассудит нас.
Скрываться больше не было смысла; с воплем маркиз выдернул из ножен, искусно упрятанных в его одежде, черный клинок и направил его в Тристана. Тот снова усмехнулся, пальцем коснулся лба.
– Сюда, – ядовито произнес он, плотоядно улыбаясь, предвкушая запах крови. – Тебе придется поразить меня сюда, чтоб остаться живым. Шансов немного, не так ли?
Маркиз взревел, размахнувшись, и клинки сшиблись с лязгом и звоном, и Тристан, оттолкнув маркиза, хохотнул:
– Маленький Арти, а ты не терял времени даром! Ты выучился фехтованию?
– Ты был негодным фехтовальщиком! – проорал маркиз, снова бросаясь вперед, размахивая черным клинком и обрушивая еще один сокрушительный удар на Тристана, из-под которого тот снова ушел, гибко уклонился, словно растворившись со смешком в темноте. – Так что зря ты думаешь, что у меня нет шансов!
Оружие в руках противников снова яростно сшиблось и замелькало так часто, что звон рассыпался, словно звонкие бусины по каменному полу. Тристан и старый маркиз рубились ловко, быстро, сильно, и один не уступал другому.
Замершие зрители не смели вмешаться. Ни на шаг подойти, ни сменить хрупкого Тристана, против которого маркиз смотрелся внушительнее и массивнее. Даже когда черный меч, торжествуя, перечеркнул грудь Тристана, проведя тонкую алую полосу. Но рана была неглубока; это не помешало Тристану принять его второй тяжеленный удар, который обрушился на эсток Первого, словно молот на наковальню, и, спружинив всем телом, оттолкнуть маркиза так, что тот отлетел, и, споткнувшись, упал.
Его черный клинок, отведавший крови, болезненно задребезжал об каменный пол, словно досадуя о том, что его держит такая неумелая рука. Но маркиз поспешил подхватить его, и вовремя – сверкающий эсток уже летел в него, готовый напиться крови, и черный клинок некроманта с трудом сумел откинуть яростно рвущийся к горлу маркиза инквизиторский меч, еще и еще.
– Я тоже не терял времени даром, – хихикнул Тристан. Его умение неприятно удивило маркиза. – Фехтование… вино… женщины… Одна из них была твоя, да? Расскажи, как это – когда не можешь справиться с одной-единственной женщиной? Не можешь ее заставить подчиняться тебе? Не можешь заставить уважать и любить? Она подарила тебе хоть один поцелуй за всю твою долгую жизнь? Хоть один ласковый взгляд, неудачник Арти?
Маркиз в ярости заревел, как раненный медведь, и снова кинулся в атаку. Его напор был так силен, что Тристану, отбиваясь, пришлось отступать – на лестницу, дальше на крытую галерею, а оттуда, ловкий, как белка, он вскочил на балку, укрепленную между стенами. На ней висела люстра, свечи в ней затрепетали лепестками пламени, когда она поколебалась под ногами Тристана.
– Что замер? – издевательски продолжил Тристан, поддразнивая маркиза. – Высоты боишься?
– Ничерта я не боюсь! – взревел маркиз, и грязной неряшливой тенью вспрыгнул на балку.
Выпад, еще один, тяжелый лязг противоборствующего металла… Соперники балансировали на балке, которая была едва толще ступни, не прекращая при этом рубиться. Только теперь лица из обоих были сосредоточены, а выпады – точнее и опаснее.
С очередным выпадом вместе длинный белый жгут волос Тристана упал на балку, и маркиз с торжествующим криком наступил на него ногой, удерживая голову Первого низко, так низко, что по шее его так удобно рубануть черным лезвием. С победным ревом маркиз размахнулся, но Тристан было ловчее. Один безжалостный взмах инквизиторского меча – и вот он острижен, очень коротко, неровно, но голова свободна. Черный меч маркиза, не поймав гибкого Тристана, умудрившегося вывернуться, врубился вместо его тела – в старое дерево, а белые длинные волосы посыпались из-под сапога маркиза вниз.
А затем Тристан прыгнул вперед, наступив на черный клинок, мешая маркизу вырвать свое оружие из дерева. Рука Тристана коснулась, всего лишь коснулась Короля Ротозеев, но сердце в его груди ответило громким ударом, словно оно разорвалось на части. Алые глаза люто горели в полутьме, и маркиз не вынес. Он снова почувствовал то, с чем жил так долго, целую долгую жизнь – ужас. Сковывающий его руки и ноги страх, не дающий сопротивляться ужас.
– Тебе не победить меня, маленький Арти, – выдохнул Тристан, стряхивая со лба мешающие, нелепо отсеченные волосы. – Даже если ты убьешь меня – я снова выберусь из могилы. Мы с тобой связаны, дружок. Покуда ты жив, жив и я. Я глотку тебе перегрызу, трусливый гаденыш.
С громким криком он отшатнулся от балансирующего на балке Тристана, отпрыгнул, как злобная крыса, и, не находя выхода, решаясь на отчаянный шаг, проорал заклятье, такое странное и чуждое уху, что никто не смог понять его. Грудь его раскрылась, и маркиз с безумными газами запустил туда обе руки, ухватив золотое сердце храбреца.
– Ты мертв! – проорал он, выдирая его из своей груди.– Ты давно мертв! Ты…
Он рассчитывал, что его собственное – гнилое, трусливое и старое, – сердце вернется к нему, как это происходило с любым живым сердцем, следующим за своим хозяином, но…
Но только сердце Первого покинуло его тело, как случилось необратимое.
Его пальцы, руки, лицо – все мгновенно усохло, с легким стуком косточки повыпали из суставов, и маркиз, улыбнувшись напоследок до ушей, пыльной грудой костей рухнул вниз, сжимая в костяных пальцах золотое сердце.
Но и Тристан… его грудь раскрылась точно так же, как грудь маркиза, алые глаза уставились в потолок с изумлением, оттого как незаметно, безболезненно, мягко и просто Смерть взяла его. И, раскинув бессильные руки, Тристан безмолвно рухнул с балки вниз, на холодный каменный пол.
– Кончено, – выдохнул Эрвин. – Мертв.