Глава 10. Пророчество Морены

Морозко снарядил Дашу в путь – выделил ей проводников из своей рати, дал припасов на дорогу, приказал доставить к Калинову мосту целой и невредимой. Но предпочёл не наблюдать за отправлением, не выходить на крыльцо, не смотреть, как она уезжает из его жизни навсегда.

Внутри у него клокотала ярость – горячая, разрушительная, непривычная для духа холода. Чем дальше, тем больше она разрасталась, заполняя всё его существо, требуя выхода.

Он боялся, что просто не удержит внутри свой гнев, что сорвётся, что метель вырвется наружу и снесёт всё на своём пути, включая Дашу и её проводников.

Ещё в прошлую зиму он не знал, что значит чувствовать по-настоящему, тянуться к кому-то душой к душе, ждать встречи, радоваться чьему-то присутствию. И тут явилась она – и всё изменилось.

Он умел любить природу, своих послушных зверей, ратников, с которыми пуд соли съел за долгие годы службы. Но равную себе – никогда. Никогда не знал этого чувства.

Он никогда раньше не спешил в терем с поля боя, его сердце не радовалось, слыша чужой смех за стенами дома. А с ней – спешил. Радовалось.

Морозко выходит наружу из своей спальни и позволяет метели разгуляться по-настоящему – без ограничений, без контроля. Его единственная воля сейчас – крушить, ломать, уничтожать всё, что попадётся на пути разбушевавшейся стихии.

Он зол на себя – за слабость, за то, что позволил привязаться. Зол на Сварога – за жестокий приказ, за то, что не дал шанса объясниться. Зол на Кощея – за то, что тот посмел породить её, за то, что теперь заберёт к себе.

Ведь знал же, знал с самого начала, что не полюбит его человеческая девка просто так, а если и полюбит, то умрёт, как умерла Настенька, не выдержав его холодной сути. Он позволял той, первой, быть рядом только потому, что думал о пророчестве, мечтал облик человеческий навечно обрести, стать настоящим, живым. И это довело Морозко до того, что он чуть было этот облик навсегда не утратил, чуть не погиб от яда в том проклятом поцелуе.

Морозко заходит в свой терем в полной уверенности, что не выйдет оттуда, пока всё не доломает, пока ярость не выгорит дотла. Садится на трон – массивный, резной, украшенный волчьими головами – и с яростью смотрит на пустой зал, на лавки, на погасший очаг.

Снаружи уже весь лагерь сметён метелью – шатры разорваны в клочья, костры задуты, припасы разметаны по снегу. Дружинники рассыпались кто куда, попрятались, переждать решили. Но знают они по опыту долгой службы, что у зимы иногда бывает тяжёлый, разрушительный характер, и лучше не попадаться на глаза, когда она в гневе.

Вдруг входная дверь распахивается с грохотом – створки ударяются о стены с такой силой, что сотрясается весь терем.

– Остановись, Морендар! – доносится от входа старческий голос.

Морозко даже не оборачивается, только подпирает подбородок кулаком, глядя в пустоту перед собой.

– Опоздала ты, старая, – говорит он Бабе Яге, протиснувшейся в дверной проём.

Та вся в снегу, платок на голове сбит набок.

– Не нуждаюсь я больше в твоих словах.

Баба Яга деловито отряхивается от снега, поправляет платок.

– Что ступу твою помял, прости, – бросает Морозко через плечо. – Новую тебе звери снесут.

Баба Яга не обращает внимания на его слова и проходит к трону скорым, несмотря на возраст, шагом.

– Ты зачем девку-то отдал? – спрашивает она прямо.

Морозко медленно приподнимает голову и смотрит на Бабу Ягу, как будто впервые её видит.

– Знала ты, что она Кощеева дочь?

Та подбоченивается, выпрямляется во весь свой небольшой рост.

– Знала. Как не знать-то, – отвечает без тени раскаяния. – Только и ты знал, Морозко, что обычная женщина никогда с тобой не будет!

Морозко опирается локтями на колени и смотрит на Бабу Ягу хмуро, исподлобья. Та указывает на него костлявым пальцем.

– И также знал, что проклял Сварог Морену после того, как Кощей насильно её в своё царство привёл, в жёны взял против воли! Никогда не примет он дитя её в Яви! А тебе она почитай что приёмная мать!

Морозко скалится – оскал получается злой, волчий.

– Забыл уже, Дед Мороз, почему тебя Морендаром назвали? – спрашивает Яга тише, но не менее настойчиво.

Морозко откидывается назад, на высокую спинку трона, украшенную резными волчьими головами, и закрывает глаза.

Вспоминает те стародавние времена, когда он впервые встретил богиню смерти.

Морена никогда не была страшной, какой её потом стали изображать. Она была истоком перерождения, вечного обновления природы – и тогда, в начале времён, она подарила миру не смерть окончательную, чтобы вешним богам не приходилось возрождать всё раз за разом, а сон. Зимний покой. Отдых перед новым пробуждением.

Его воплощением и сделался Морендар – Дар Морены.

Она тогда протянула ему руку и позволила почувствовать то, что чувствуют смертные: тепло солнца на коже, песни птиц в лесу, прикосновение тёплой почвы к ступням. Он был очарован этими ощущениями, потрясён до глубины души. Он впервые начал мыслить не как стихия, а как что-то большее, более сложное. Он мог радоваться, удивляться, тосковать.

Морена пообещала ему тогда, что за верную службу, за то, что он будет охранять границу между Явью и Навью, подарит ему настоящий дом и любовь. С ними он обретёт человеческий облик навечно, сохранив при этом свою силу.

Но столько лет прошло с тех пор. Морену прокляли боги, когда Кощей утащил ее в Навь. Всё постепенно забылось, стёрлось из памяти мира.

Даже то, что Морендар – её названный сын и защитник. Стали называть его просто Морозко, чтобы не вспоминать даже так о богине, которую теперь связывали только со смертью.

– Дар она тебе свой послала, твердолобый! – машет перед его лицом костлявым пальцем Баба Яга, возвращая его к настоящему. – В другом мире свою дочь прятала долгие годы, пока та созрела, чтоб тебя полюбить по-настоящему! А ты что сделал? Испугался Сварога? Отдал её, не попытавшись даже защитить?

Морозко вскакивает с трона – резко, яростно. Его одежды взлетают от порыва ветра, ворвавшегося в зал.

– Никого я не боюсь! – рычит он, и голос гремит, отдаваясь эхом от стен.

Метель начинает яростно биться в окна снаружи, так что даже сама Баба Яга пугается, делает шаг назад.

– Кроме того, что она… – голос Морозко становится грозным, опасным, и он не договаривает фразу, но смысл ясен. Кроме того, что она дочь Кощея, его врага.

– А ты что… – Баба Яга упирает руки в костлявые бока и смотрит на него снизу вверх с вызовом. – Правда веришь, что она в отца пошла? Ты сердце-то своё послушай, если оно у тебя не совсем ещё ледяное стало!

Глаза Морозко блестят – от сдерживаемой ярости, от боли, от чего-то ещё. Он хватает посох, стоявший рядом с троном, сжимает его так сильно, что костяшки пальцев белеют. И непонятно – то ли он направит его на Ягу, чтобы заставить замолчать, то ли бросится следом за Дашей.

– Я тебе вот что скажу, – продолжает Яга, не обращая внимания на угрозу. – Кощей её давно мечтает забрать к себе, сделать своей наследницей, передать ей трон Нави. Но пока была она под твоей защитой, Морозко, в твоём тереме, нечего было и тревожиться. Он не мог до неё добраться.

Морозко сжимает челюсть, кулаки, всё тело напрягается.

– А вот теперь… – вкрадчиво продолжает Баба Яга, делая паузу для большего эффекта. – Сделает он с ней как и хотел – своей наследницей. Только чтобы сесть на трон навий, стать полноправной владычицей мёртвых, придётся ей сначала умереть. И только отец её это сделать может по старым законам – передать власть через смерть. И тогда навсегда ты девку потеряешь, Морендар. Станет она ему служить, царством Нави править, а не тебе. Навечно.

После этих слов Морозко крепко сжимает посох обеими руками и бросается к выходу, сметая всё на своём пути.

Ратники сопровождают меня по заснеженному лесу – молча, настороженно, не отпуская далеко от себя, словно боятся, что я сбегу или исчезну в любой момент.

Радуюсь про себя, что мне дали хоть немного времени собрать вещи перед отправлением. В маленьком узелке, что я взяла с собой из терема, лежит самое важное – колечко. Как я теперь знаю, от Морены. От моей… матери?

Но мне всё ещё не верится в то, что всё это может быть правдой. Поверить в существование Кощея, Морозко и его хозяюшки было как-то проще, легче – это же сказка, это волшебство, это не про меня. Но признать, что мои родители не были обычными людьми, что мама – богиня, что я сама наполовину не человек… Это просто не укладывается в голове, отказывается становиться реальностью.

Хотя способ проверить есть. И он простой – надеть на палец колечко. Сорока ведь сказала, что так я смогу колдовать, что это даст мне силу.

Но за мной внимательно следят воины – чтобы я ничего не выкинула, не попыталась сбежать или навредить себе. Руки связаны не верёвкой, но их пристальными взглядами.

И вдруг на отряд налетают тени.

Чёрные, извивающиеся, вырастающие прямо из-под снега. Навь. Они бросаются на воинов с воем, с рычанием, сбивают с лошадей, хватают за руки и ноги.

Я откатываюсь в сторону от своего сопровождающего, падаю в сугроб, и пальцы лихорадочно шарят по узелку. Нахожу кольцо, надеваю его на палец – и вдруг понимаю, что делаюсь невидимой.

Смотрю на свои руки – их нет. Смотрю на тело – его не видно. Только ощущаю себя, чувствую холод снега, стук сердца в груди.

Впрочем, в следующую минуту на тени налетает ледяной вихрь – мощный, ревущий, сметающий всё на своём пути.

Он вырывается из леса с такой яростью, что деревья гнутся под его напором, снег взлетает столбом до неба. Вихрь бьётся с навью со всей силы, крушит тени, разрывает их на клочья, не щадит никого – ни врагов, ни, кажется, даже своих воинов, если они попадаются на пути.

Через какое-то время осознаю, что это Морозко.

Он раскидывает всех в стороны – тени рассыпаются чёрной пылью, воины отлетают к деревьям, оружие разлетается по снегу. И только тогда, когда битва заканчивается, вихрь начинает стихать, оседать, сгущаться.

Морозко материализуется посреди побоища – высокий, в доспехе, с посохом в руке, весь в снегу.

Он ходит между искорёженных стволов деревьев, между раскиданного оружия, переворачивает шлемы, заглядывает под них, ищет среди павших.

– Где?! – его голос похож на рёв вьюги. – Где она?!

Наконец Морозко останавливается, смотрит в лес – в том направлении, куда отряд должен был ехать дальше, к Калинову мосту.

– Перед всеми духами и богами, – рычит он, и в голос его вплетаются странные нотки, словно он читает заклинание. – Клятву приношу! Если она у тебя, Кощей, спущусь даже в Навь! Дочь твою, мою невесту верну!

Невесту.

Он назвал меня невестой.

Не верится, что он правда изменил своё мнение, что решился пойти против Сварога, против всех законов.

Сначала стою в стороне, прижавшись спиной к дереву, невидимая, не решаясь выйти к нему. А вдруг он просто в гневе? Вдруг остынет через минуту и пожалеет о сказанном?

Морозко уже поворачивается к своему коню – белому, который стоит тут же рядом и тоже только что материализовался из бурана, весь из снега и ветра.

И тут понимаю – он это серьёзно.

Ведь правда поскачет в Навь, если я его не остановлю. Прямо сейчас. Один. Против всего царства мёртвых.

Тогда выхожу из-за дерева, снимая с пальца кольцо – медленно, осторожно, чувствуя, как невидимость спадает с меня, как я снова становлюсь видимой.

– Серьёзно ли ты, Морозко? – спрашиваю я тихо.

Тот вздрагивает, резко оборачивается, и на лице читается потрясение, облегчение, радость – всё сразу.

– Даша?

Вздыхаю, прикусываю губу.

– Дарнавой меня назвали, – говорю я, и голос дрожит. – Видно, я она и есть. Навий дар.

Морозко быстро подходит ко мне – несколькими длинными шагами, почти бегом. Но в шаге останавливается, не решаясь тронуть, протянуть руку.

– Дар ты мне от Морены, – говорит он, и из его рта вылетает облачко пара в морозном воздухе. – И перед всеми людьми, богами и духами скажу: будь мне не просто хозяйкой! Будь моей женой! Никому тебя не отдам, а если спорить кто будет…

Он не договаривает, но смысл ясен. Будет биться до конца.

Улыбаюсь – сквозь слёзы, что неожиданно навернулись на глаза.

– Хорошо подумал? – спрашиваю я.

Тот опускает взгляд – на мгновение, будто сомневаясь. Но потом резко вскидывает голову, встречается со мной взглядом – твёрдым, уверенным, решительным.

– С тобой я понял, как это – радоваться каждому дню, – говорит он и аккуратно берёт меня за руки, сжимает пальцы. – Теперь никуда не отпущу, если сама уйти не изволишь…

И смотрит на меня с надеждой, со страхом, с ожиданием.

Крепко сжимаю его пальцы в ответ, улыбаюсь – широко, от всего сердца.

– Тогда я согласна, – говорю я просто.

И в следующее мгновение он притягивает меня к себе – осторожно, нежно, но крепко, будто боится, что я исчезну снова.

А я прижимаюсь к его груди, чувствую тепло, исходящее от него, слышу биение его сердца – живого, настоящего.

И понимаю – я дома.

Наконец-то дома.

Уважаемые читатели, у книги есть вторая часть “Жена для Морозко”.