Глава 9. Завистницы

Вскоре сани замедляют ход, и перед нами открывается удивительное место.

В центре заповедного леса стоит огромная скала – тёмная, древняя, покрытая узорами изо льда. Из расселины в её центре бьёт источник – тонкая струйка воды, падающая вниз с тихим журчанием. Озерцо, вытекающее из него, не замерзает, несмотря на лютый холод вокруг – вода движется, живая, прозрачная как стекло.

А по берегам растут невероятные создания – цветы и деревья, целиком сделанные из льда и снега. Розы с лепестками из тончайших ледяных пластинок. Лилии, сверкающие как алмазы. Берёзы со стволами из прозрачного льда и листьями из инея. Всё это выглядит так реально, так живо, будто сейчас подует ветер – и цветы закачаются на стеблях.

Морозко останавливает сани, выходит наружу и подаёт мне руку.

Теперь уже без страха. С холодной галантностью, с отстранённой вежливостью, какую проявляют к незнакомцам.

Беру его руку и выхожу, оглядываюсь по сторонам. Высоченные ели отступили от источника, образуя почти идеальный круг, как будто признавая святость этого места. Покрытые снеговыми шапками, они стоят молчаливыми стражами.

– Где мы? – тихо спрашиваю я, и голос звучит приглушённо, будто это место поглощает звуки.

Морозко смотрит чуть вверх, на вершину скалы, откуда стекает вода.

– У истока зимы. Моей стихии, – отвечает он спокойно, без прежнего тепла в голосе. – Здесь, – он указывает взглядом на озерцо, – живая вода. От неё родятся ледяные цветы и снежные волки-защитники.

Подводит меня к самой кромке воды – осторожно, не отпуская руку – и приказывает твёрдо:

– Пей!

Опускаюсь на колени на заснеженный берег, но не спешу зачерпывать воду. Смотрю на её поверхность – она действительно прозрачная как стекло, и в ней отражается всё: небо, деревья, скала. И Морозко, стоящий за моей спиной.

– Зачем, Морозко? – спрашиваю я тихо, ловя его отражение в воде.

Он стоит, скрестив руки на груди, в этой позе читается напряжение, готовность к худшему.

– Если он тебя мертвецом сделал, не дам ему торжествовать, – говорит Морозко, и голос звучит жёстко. – Живая вода вернёт тебя. Вернёшься к своим и будешь жить дальше.

Сердце стучит как бешеное, но я слушаюсь.

Зачерпываю воду обеими ладонями – она холодная, но не обжигающе, а приятно – и подношу ко рту. Пью медленно, маленькими глотками.

Вкусно. Чистая, свежая вода с лёгким привкусом… чего-то древнего, изначального. Но ничего более. Никаких изменений, никаких ощущений.

Жду.

Морозко приближается – медленно, осторожно – опускается на одно колено рядом со мной и касается моей щеки тыльной стороной ладони.

Замирает.

Ничего не изменилось. Я не ожила, потому что не была мертвецом. Кожа тёплая, как и была. Сердце бьётся. Дыхание ровное.

Оборачиваюсь к нему, встречаюсь взглядом.

– Что это значит… хозяин? – спрашиваю я, и в груди сжимается что-то болезненное от того, как официально звучит это обращение между нами.

В глазах Морозко читается потрясение – настоящее, глубокое. Он передёргивает плечами, будто стряхивая что-то невидимое, отступает на шаг, поднимается на ноги.

Смотрит на меня долго, изучающе, будто видит впервые.

– Да ты, Даша, не человек, – произносит он наконец.

Смеюсь.

Не могу сдержаться – предположение кажется мне ужасно нелепым, абсурдным.

– А кто? – говорю я, всё ещё улыбаясь.

Морозко мгновение выглядит озадаченным – хмурит брови, будто обдумывает варианты. Потом лицо его смягчается, и он улыбается – по-настоящему, тепло, впервые за сегодняшний день.

– В мире есть ещё духи, как я, боги… – поясняет он, и на лице отчётливо читается облегчение.

Кажется, он рад тому, как всё сложилось. Рад, что я не мертвец, не подосланная Кощеем ловушка, а что-то другое – непонятное, но не опасное.

Морозко протягивает мне руки, берёт мои ладони в свои – и делает это с явным удовольствием, без прежней осторожности и страха. Поглаживает большими пальцами кожу на тыльной стороне моих рук – медленно, нежно, будто изучает каждую линию, каждую складочку.

Млею от его прикосновений.

Так долго мечтала почувствовать, какие они – его руки. Тёплые. Сильные. Нежные, несмотря на всю его силу.

И он, вероятно, тоже хотел меня коснуться. Видно это по тому, как он смотрит на наши сцепленные пальцы, как не спешит отпускать.

– Прости, что сомневался в тебе, – говорит Морозко тихо, поднимая взгляд на моё лицо.

– Я понимаю, – произношу я так же тихо.

После того, что случилось с Настенькой, он не мог не сомневаться. Не мог не проверить.

Морозко улыбается – светло, открыто.

– Не знаю, кто ты, – говорит он, и в голосе звучит искренность. – Но я рад, что не причинил тебе вреда.

Мы какое-то время смотрим друг другу в глаза – долго, не отрываясь, и в этом взгляде столько всего, что слова не нужны.

– И я рада, – шепчу я.

– И если ты захочешь остаться… – начинает он, и голос чуть дрожит.

– Да! – выдыхаю я слишком быстро, не дав ему договорить.

Так быстро, что сама пугаюсь сказанного, пугаюсь того, как открыто показала свои чувства.

Морозко чуть крепче сжимает мои ладони, приподнимает брови – удивлённо, радостно. Замечаю, что его скулы чуть покрываются румянцем – лёгким, но заметным. Он выдыхает, будто всё это время задерживал дыхание.

– Я буду рад, – наконец говорит он, и в этих простых словах столько тепла, столько обещаний.

Потом неохотно отпускает одну мою руку и щёлкает пальцами.

С одной из ледяных веток срывается сделанная из сосулек сова. Она бесшумно планирует к нам, садится на плечо Морозко.

– Отправлю её к Яге, – поясняет он, поглаживая птицу. – Она всё про оба мира знает. Скажет, кто ты.

Киваю, хотя внутри закрадывается странное чувство.

Я знаю, кто я. Даша. Обычная девушка из двадцать первого века. Человек.

Но почему тогда не боюсь холода Морозко? Почему живая вода не подействовала?

И почему в моей горнице лежит перстень, подаренный сорокой от имени моей мёртвой матери?

Возвращаемся в лагерь, и Морозко сразу собирает своих воинов на поляне перед теремом.

– Она не мертва, как Настенька, – объявляет он громко, чтобы все слышали. – Кощей здесь не при чём. Живая вода не подействовала, потому что она и так жива.

На лицах читается видимое облегчение. Воины переглядываются, кивают, кто-то даже улыбается.

Один из них – пожилой, с седой бородой до пояса – выступает вперёд:

– Теперь мы тебя угостим, хозяюшка, как ты нас угощала!

Меня сажают за стол прямо в лагере, там, где я ещё не была – между шатрами, у большого костра. Молодой ратник подносит яблоко – красное, спелое, пахнущее летом. Улыбается, говорит, что из заповедного леса летние духи передали за то, что Явь бережем.

Отказаться от такого дара наверное грех. Я откусываю. Яблоко сладкое, сочное.

– Вкусно, – улыбаюсь я.

– Тогда угости и коня, – говорит тот же солдат в летах, кивая на упряжку. – Мы всегда со скакунами пищу делим. Такой обычай.

Улыбаюсь шире. Встаю, иду к саням, глажу одного из коней по шее – белоснежной, мягкой. Воины любуются сценой, кто-то одобрительно кивает.

Даю коню яблоко.

Тот проглатывает его – и вдруг дёргается. Шатается. Падает на колени, потом на бок.

Это повергает большую часть рати в шок. Воины замирают, кто-то отступает назад, кто-то хватается за оружие.

Но есть пара человек – двое или трое – которые смотрят на меня с откровенной ненавистью. Не могу понять, почему. Что я сделала?

Бросаюсь к коню, падаю на колени в снег.

– Нет, нет, нет! – Трогаю его шею, ищу пульс.

Но конь мёртв.

В ужасе смотрю на Морозко.

Тот и сам застигнут врасплох – вижу это по его лицу, по тому, как он застыл на месте.

Но быстро приходит в себя. Подходит к коню решительным шагом, опускается на колени рядом со мной, прикрывает глаза животного рукой, что-то шепчет – заклинание, молитву.

И тут материализуются метелицы.

Все разом. Десять белых женских фигур окружают нас со всех сторон.

– Она не живая и не мёртвая! – кричит одна из них торжествующе. – Дочка Морены и Кощея!

– Что?! – вскакиваю я на ноги.

Морозко тоже встаёт. Выглядит он сейчас угрожающе – высокий, широкоплечий, с посохом в руке. Расправляет плечи во всю ширь.

– Что вы мелете?! – его голос грозно разносится над поляной, отдаётся эхом от деревьев.

– Не может она умереть, – говорит другая метелица, кружась вокруг нас. – Потому и не убило твоё прикосновение её, Морозко!

– И сороку, Моренову посланницу, мы не раз рядом с ней видели!

Морозко смотрит на меня – долго, оценивающе, и в его взгляде сквозит задумчивость, будто он оценивает.

– Но это глупости! – всплескиваю руками я. – Я родилась… родилась в двадцать первом веке, в обычной семье! Какая Морена? Какой Кощей?

Метелицы кружат вокруг Морозко, обступают его со всех сторон.

– Ты не знаешь, поди, что у царицы нави… – трещат они наперебой, перебивая друг друга.

– Был под сердцем ребёнок…

– Да сбежала она от постылого мужа!

– Сбежала!

– Сбежала…

– Спрятала дочь за границей Тридевятого царства!

Одна из метелиц материализуется прямо передо мной – так близко, что я чувствую холод от неё.

– Вот только вернул её отец, чтобы окончательно от тебя избавиться! – шипит она мне в лицо.

Морозко резко поднимает руку вверх – и всё перед его теремом мгновенно умолкает. Даже снег, что кружился под ногами метелиц, ложится на землю.

Морозко прикрывает веки, тяжело вздыхает, открывает глаза и смотрит на меня.

– Это неправда, – заявляю я в абсолютной тишине, и голос дрожит.

Морозко смотрит на меня тяжело – долго, пристально, будто пытается прочитать правду.

– Вот всё и открылось, – говорит он наконец. – Не понадобилась Яга.

– Но я правда! – восклицаю я, делая шаг к нему. – Я правда ни разу не видела этого вашего Кощея! Читала только в детских сказках!

Морозко отворачивается и уходит.

Меня обступают кругом воины из его дружины – молча, настороженно, не давая последовать за ним.

Шаг у Морозко тяжёлый, словно на него сразу свалилась какая-то непосильная ноша. Но плечи широко расправлены, идёт он чинно, важно, как и положено воеводе.

Останавливается на пороге терема и разворачивается к дружине.

– Я должен со Сварогом посоветоваться, – его голос проносится над поляной словно гром.

И заходит внутрь. Дверь закрывается за ним.

Воины подводят меня к чурбану у костра, молча усаживают. Кто-то приносит шкуру, накидывает на плечи.

Сижу и выдыхаю – медленно, дрожащими губами.

Сердце бьётся неровно, в груди давит, в горле ком.

Всё сказанное сейчас кажется мне несусветным бредом.

У меня ведь были самые обычные родители – даже не богатые. Мама всю жизнь проработала библиотекарем в районной библиотеке. Отец держал свою маленькую автомастерскую на окраине города.

Только… только они оба были очень уж увлечены язычеством славянским. Дома было много оберегов – на стенах, над дверями, в каждой комнате. Праздники справляли по старому календарю. И назвали меня Дарнавой – странным именем, которое я стеснялась произносить ещё в детском саду, и все мои знакомые, кроме близкой родни, звали меня просто Даша.

Дарнава…

Дар Нави?

Порываюсь встать и сказать это ещё раз Морозко, объяснить, доказать. Но рядом уже кружат метелицы.

– Смерть ты несёшь, смерть! – визжит одна из них прямо над ухом.

– Все рядом с тобой умирают! – поддакивает вторая.

Смотрю на мёртвого коня, лежащего в нескольких шагах от меня. Вспоминаю своих родителей, погибших в аварии. Отец всегда экономил на запчастях, говорил, что и так сойдёт, что он знает машины лучше любого производителя…

Зажимаю уши руками, пытаясь заглушить голоса метелиц.

В это время из дома показывается Морозко.

За ним семенит перепуганный домовой, который несёт на деревянной лопате горящую головешку – видимо, из волшебного очага терема. Руки у него дрожат, но он старательно держит лопату прямо, стараясь не уронить драгоценную ношу.

Подносят головешку к костру, горящему посреди военного лагеря. Домовой бросает её туда – и костёр мгновенно взвивается до небес, пламя вырастает на несколько метров вверх, как будто пытается дотянуться до самих звёзд, говорить с небом.

Морозко встаёт перед костром, расправляет плечи, поднимает посох и произносит громко, чётко, так что каждое слово разносится над поляной:

– Сварог Великий, Отец Закона! Я – Морозко, страж границы Яви и Нави, зову тебя к суду! Это ты дал порядку стоять веками – так скажи: дочь ли эта девица Кощею?

Приподнимаю голову, не в силах оторвать взгляд от костра.

Огонь разгорается сильнее, пламя меняет форму, становится плотнее. Теперь оно в чём-то напоминает человеческую фигуру – высокую, широкоплечую, могучую, с короной из языков пламени на голове.

Фигура кивает.

Медленно. Торжественно.

Отшатываюсь назад, как от удара.

Сердце колотится неимоверно, в ушах звенит, дышать трудно.

– А дочь ли она Морене? – продолжает Морозко, и голос звучит напряжённо.

Тогда костёр говорит человеческим голосом – правда, трескучим, словно угли трещат в печи:

– Дочь.

Одно слово. Короткое. Окончательное.

Прикрываю рот рукой, чувствуя, как подступает тошнота.

Дочь Кощея. Дочь Морены. Навья девка.

– Пришла ли она сеять смерть? – когда Морозко произносит эти слова, кровь отливает у него от лица, кожа становится почти белой.

Огонь долго молчит.

Так долго, что кажется – не ответит вовсе.

– Если б за этим пришла, – наконец отзывается он, и голос звучит раздумчиво, – то уже давно бы посеяла.

Чуть отлегает от сердца. Совсем чуть-чуть.

Морозко делает паузу, собирается с силами, потом говорит – и в голосе звучит решимость, упрямство:

– Тогда позволь, Свароже, оставить её в моём тереме!

Вокруг пробегает волна удивления. Воины переглядываются, кто-то ахает.

Огонь снова взвивается до небес – резко, яростно. Теперь он выглядит угрожающе, пламя бьётся, рычит, будто разъярённый зверь.

– Негоже! – голос огня похож на рёв, на раскаты грома. – Навьей девке в Яви жить!

Морозко хмурится, брови сходятся на переносице. Выражение его лица превращается в оскал – упрямый, злой.

– Но Морена… – возражает он, делая шаг вперёд.

– Не смей перечить, дух зимы! – огонь взрывается ещё сильнее, и жар от него доходит даже до меня. – На то ты и страж, чтобы слушаться приказаний!

Морозко опускает голову в знак согласия – но это явно даётся ему с огромным трудом, видно по тому, как напрягаются его плечи, как сжимаются кулаки на посохе. Он делает это не с первого раза, явно порывается что-то ответить, открывает рот. Но огонь опаляет его теплом – нестерпимым для духа холода – так что Морозко приходится даже рукавом заслониться от жара.

Это выглядит как немая угроза: ослушаешься – сожжём.

– Верни девку отцу её, – говорит Сварог, и голос звучит окончательно, не терпя возражений. – Чтобы духу её не было в Яви. Снаряжай свою рать, пусть переведёт её через Калинов мост.

Морозко прикрывает веки, сжимает челюсти.

– А сам тут оставайся, – продолжает огонь безжалостно. – Жди новую хозяюшку.

После этого огонь гаснет – мгновенно, будто его водой залили. Остаются только обычные языки пламени, треск дров, угли.

А меня обступают ратники – молча, настороженно, образуя плотное кольцо.

Смотрю на Морозко сквозь их спины – он стоит спиной ко мне, не оборачивается, плечи опущены.

И понимаю.

Это конец.

Меня отправляют к Кощею. К отцу, которого я никогда не знала. В Навь, где я никогда не была.

А Морозко остаётся здесь. Ждать другую.