Глава 8. Зимние забавы

К вечеру вокруг терема Морозко разбит настоящий палаточный лагерь.

Белые шатры стоят рядами, из них вьётся дымок – духи разводят костры, греются, хоть холод им и не страшен теперь. Слышны смех, песни, звон оружия. Понимаю, что это впервые. Раньше духи приходили из лесов по звуку рога на один вечер, а потом рассеивались обратно. А теперь они будут жить рядом со своим воеводой, охранять терем, нести дозор.

И это им большая радость – вижу по лицам, по тому, как они обустраивают свой лагерь с любовью и заботой.

Воины устраивают для меня представление – выходят на расчищенную площадку перед теремом и демонстрируют своё искусство. Двое сражаются на мечах – быстро, красиво, искры летят от ударов. Другие стреляют из луков в цель – все стрелы точно в яблочко. Кто-то борется, кто-то показывает владение копьём.

Я сижу на высоком крыльце терема, укутанная в меховую накидку, и смотрю, не отрывая взгляда.

Наконец на площадку выходит сам Морозко.

Воины расступаются, давая ему место. Он снимает меховую накидку, остаётся в одной кольчуге. Берёт в руки огромный двуручный меч – такой тяжёлый, что двое воинов еле несут его.

И одним ударом рассекает толстое дерево пополам – так чисто, что срез идеально ровный, будто пилой отпилили.

Толпа ревёт от восторга.

Потом Морозко бьёт посохом о землю – и из неё вырастают ледяные шипы, целая стена, которая окружает площадку защитным кольцом. Ещё удар – и шипы превращаются в ледяных воинов, которые замирают в боевой стойке.

– За Морозко! – кричит кто-то.

– За хозяйку! – подхватывают другие.

Вечером мы с Морозко обходим лагерь. Всем весело, все празднуют и обсуждают то, как завтра же будут Кощея обратно в Навь загонять.

– А то разошёлся совсем! – говорит один из воинов, сидя у костра. – Почти всю землю захватил.

– Как не добрался до Берендеева царства, остаётся только гадать, – качает головой другой.

– А теперь и не доберётся он больше до терема, – уверенно заявляет третий. – Потому что вокруг не только волчий дозор будет стоять, но и мы.

Слушаю их разговоры и нутром чувствую – где-то здесь они в прошлый раз допустили ошибку. Добрался Кощей до Настеньки и её заколдовал. А терем был не защищён, и воины были слабы.

Теперь всё по-другому.

Когда пир наконец заканчивается, уже стоит тёмная ночь – глубокая, звёздная, морозная.

Воины расходятся по шатрам. Морозко провожает меня обратно в терем.

Очень хочу спросить его, что произошло с Настенькой на самом деле. Но он заговаривает раньше меня:

– В тереме теперь есть девичья спальня, – говорит он, не глядя на меня. – Лисы проводят тебя туда.

Две белые лисицы семенят впереди, ведя меня по лестнице – но не в ту башню, где спит Морозко, а в другую, поменьше.

Открывают дверь лапами – и я замираю на пороге.

Спальня небольшая, но такая красивая, что дух захватывает. Стены деревянные, расписанные цветами и птицами – не зимними узорами, а весенними, яркими. Окно с резными наличниками выходит на лес. Постель широкая, устланная мягкими шкурами и вышитыми подушками. Рядом – сундуки, три больших резных. Открываю один – внутри наряды, платья, всевозможные ткани.

Зеркало стоит у стены – в красивой резной раме, высокое, без единой трещинки.

На столике – гребни из кости, украшения, флаконы с благовониями.

Всё оформлено так, что видно – Морозко старался.

Сажусь на постель, глажу мягкий мех.

И задаю себе вопрос: раз Морозко выделил мне спальню, которой здесь раньше не было, значит, ему нужно собственное ложе, чтобы спать на нём. И значит ли это, что он всё больше и больше становится человеком?

На следующее утро Морозко уезжает со своей ратью.

Я встаю рано, готовлю ему завтрак – густую кашу с мёдом, лепёшки, настой из трав. Он ест быстро, молча, сосредоточенно, уже мыслями там, на поле боя.

– Кощей пол-Тридевятого царства захватил, – говорит он, допивая настой. – Установил там мертвецкие правила. Берендеевы люди чудом не пострадали – оставил их на потом, решил силы подкопить.

– А ты?

– Я возвращаю жизнь в леса и поля, – просто отвечает он. – Освобождаю зимних духов.

Потом встаёт, надевает доспех, берёт посох.

И уезжает – на белом коне, в окружении своей рати.

По утрам я готовлю ему завтрак, и мне очень нравится, что он ест за моим столом – не просит себе никакого особого обхождения, ни подать в тронный зал, ни как-то специально обслужить. Всё тихо, по-домашнему. А ещё он меня всё время хвалит:

– Вкусно.

– Спасибо.

– Ты заботливая хозяйка.

Я рада, что помогаю такому важному в Тридевятом царстве персонажу. А ещё тому, что с врагами он по-настоящему опасный, сильный и грозный, а дома – такой ласковый и простой.

То, о чём я мечтала. То, чего никак не могла в своём мире найти.

В глубине души чувствую, что Морозко – сокровище. Но признаться себе в этом не спешу. Иначе как я по весне его покину? Не смогу же.

Иногда задумываюсь о том, что даже готова буду ждать его до следующей зимы. Но сердце болит, когда вспоминаю – в это время он обернётся бездушной и бездумной метелью, будет со своими метелицами веселиться.

Это глупо, но я ревную. К духам ветра и снега.

Из терема выйти не могу. Не из-за Кощея. Из-за метелиц.

Стоит мне переступить порог – они начинают снегом в меня кидаться, в сугробы валить, ветром сбивать с ног. Это крайне неприятно и обидно. Но ничего не поделаешь.

Жаловаться Морозко не спешу. Вот ещё! Выставлять себя слабачкой.

Надеюсь найти на них управу. Как будет время, у сороки спрошу. Но пока осторожничаю.

Днём кашеварю – мёртвой рати надо хоть чуть-чуть поесть чего-нибудь, чтобы силы поддерживать.

Кое-какие заговоры сороки я помню, и у меня всё выходит на отлично. Каша получается волшебной, пироги – пышными.

И время свободное остаётся.

Домовой на меня ворчит:

– Не прядёшь, не вышиваешь, как любой другой девке положено! Так замуж не позовут, не рукодельницу-то. Неужели ты только на Морозкины подарки рассчитываешь?

Это снова задевает меня, напоминает о том, что я должна когда-нибудь из терема уйти. Что не принадлежит мне Морозко и не будет принадлежать.

Упрёки домового меня не ранят – я как человек, выросший в двадцать первом веке, не вижу себя за шитьём или вязанием. Мне нужны знания. В первую очередь – чтобы отвадить метелиц.

Ищу книги. Но предсказуемо – их у Морозко нет.

– Где это видано, чтобы девка знала грамоту? – удивляется домовой.

Морозко замечает мой интерес к знаниям.

Возвращаясь по вечерам, он всему дому – лесному зверью, мне, домовому – на огромном зеркале показывает, как прошли сегодняшние битвы. Мороз рисует инеем узоры, которые складываются в своеобразный фильм – движущиеся картины.

Я вижу, как его рать сражается с тенями. Как Морозко освобождает замёрзшие деревни. Как возвращает жизнь в леса.

Иногда он рассказывает про другие страны, разные заморские чудеса – про южные царства, где никогда не бывает снега, про огромные города за морями.

Но он как бы чувствует нутром, что мне чего-то не хватает. Что тесно мне в пусть и сказочном тереме.

Я завожу обычай играть в настольные игры – по памяти вспоминаю правила и воспроизвожу игры, популярные в моё время. Шашки вырезаю из дерева, придумываю аналог «Монополии» с владениями в Тридевятом царстве.

Играть приходят Морозко и некоторые его воины. Присоединяется даже домовой, изрядно поворчав.

По вечерам становится по-настоящему весело, тепло – благодаря огню в очаге, благодаря смеху, благодаря нам с Морозко.

Понимаю по оговоркам жителей терема, что никогда ещё так не было. Морозко всегда был отстранённым. Без устали нёс свой дозор и возвращался домой только поесть да отдать приказания. Девица же пряла, кашеварила, да не смела поднять на него глаза.

Теперь же он каждую свободную минуту стремится домой. Задерживается у очага. Рассказывает истории. Смеётся.

Даже воины стали тихонько роптать – слышу иногда:

– Размяк наш воевода…

– Подобрел…

– Хоть и любим хозяюшку, но…

Они не могут принять, что их грозный военачальник стал… человечнее.

А я боюсь подумать, что это значит.

Одним утром он явно не хочет уходить в очередной поход.

Задерживается в дверях, поправляет доспех, проверяет посох, смотрит в окно – будто ищет повод остаться ещё хоть немного.

Знаю, что большую часть земель отбили у Кощея обратно. Может, поэтому Морозко и не спешит – сам понимает, что час-другой погоды не сделают.

Он, видимо, просто беседу обрывать не хочет.

Мы стоим в дверях и разговариваем – о погоде, о том, как спалось, о планах на день. Ни о чём важном, просто слова, чтобы продлить момент.

И наконец он замолкает, смотрит на меня пристально – долго, внимательно, будто видит что-то, чего я сама не замечаю.

– Скажи, чего тебе не хватает? – спрашивает он тихо.

Замираю. Такого вопроса не ожидала.

– Всем довольна я, хозяин, – улыбаюсь я, стараясь говорить легко.

А про себя думаю: «Больше всего тем, что ты рядом».

Если бы он ещё не уезжал никуда каждый день, не пропадал на битвах с рассвета до заката. Но разве так можно? Разве я могу попросить его остаться?

Морозко отводит взгляд, едва заметно улыбается – будто прочитал мои мысли.

– Вижу я, что тесно тебе в тереме, – говорит он задумчиво.

Хмыкаю, вспоминая слова домового: будь его воля, я бы тут целыми днями пряла и вышивала, как положено.

– Хочу, чтоб тебе хорошо тут было, – Морозко смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде столько тепла, что сердце сжимается.

Читаю между строк то, что он сказать хочет: чтобы не скучала одна без него, чтобы веселилась, чтобы время проходило быстрее в его отсутствие.

Мнусь, не знаю, как сказать, с чего начать.

– Защищаться меня научи, господин! – выдыхаю я наконец, и вспоминаю про метелиц, которые не дают мне прохода. – Если можешь, то волшебству.

Морозко высоко поднимает брови, удивлённо.

– Тебе зачем? – спрашивает он, и в глазах блестит лукавый огонёк. – Али парней будешь в деревне замораживать?

Краснею.

Всё ещё стесняюсь сказать про метелиц – не хочу показаться ябедой, не хочу, чтобы Морозко подумал, будто я свожу счёты. Он-то в курсе того, что метелицы про меня думают – недавно разогнал их на десять дней, потому что они на меня ему жаловаться начали.

Набираюсь смелости, поднимаю подбородок:

– А если нападёт на меня Кощей?

Морозко смотрит в сторону выхода, на лагерь за окном.

– На то есть моя рать, – говорит он весело, уверенно.

– А если они не успеют, – не уступаю я, и голос дрожит. – Не успели же к Настеньке.

Взгляд Морозко мгновенно темнеет. Он разворачивается, не попрощавшись, и выходит из терема – быстро, резко, хлопнув дверью.

Понимаю, что невольно очень его задела, и корю себя. Надо было промолчать! Зачем я это сказала? Зачем напомнила о той, кого он потерял?

Весь день хожу как в воду опущенная, готовлю кашу, убираюсь, но мысли возвращаются к утреннему разговору снова и снова. Но в тот же день Морозко возвращается раньше обычного – ещё засветло, когда солнце только начинает клониться к закату.

Слышу звук рога, стук копыт – и выбегаю на крыльцо.

Он спешивается, передаёт коня воину и направляется к терему – быстрым, решительным шагом.

Смотрит на меня – и в глазах нет гнева. Только решимость.

– Пошли, – говорит он просто. – Будем учиться.

Морозко выводит меня в круг посредине военного лагеря, туда, где воины обычно устраивают поединки и учения.

Снег под ногами утоптан до твёрдости, вокруг стоят шатры, горят костры. Воины собираются по краям круга, наблюдая за нами с любопытством и настороженностью. Не все смотрят одобрительно – вижу это по хмурым лицам, по тому, как некоторые отворачиваются, скрестив руки на груди. Зачем живой знать волшебные наговоры древних? Не распорядится ли она ими так, что всем худо будет потом?

Но Морозко не обращает на них внимания. Встаёт напротив меня, держит посох обеими руками.

– Слушай внимательно, – говорит он, и голос звучит строго, по-учительски. – Метель – это не просто ветер и снег. Это живая сила. Ей нельзя приказать. Её можно только попросить, уговорить, направить.

Киваю, стараясь запомнить каждое слово.

– Закрой глаза, – продолжает он. – Почувствуй холод вокруг. Не кожей – сердцем. Он везде. В воздухе, в земле, в самих снежинках. Найди его.

Закрываю глаза, стараюсь сосредоточиться. Чувствую мороз на щеках, на руках, в груди от холодного воздуха. Но это всё – обычные ощущения. Ничего особенного, никакой магии.

– А теперь скажи слова, – голос Морозко звучит ближе. – Повторяй за мной: «Метелица-сестрица, услышь мой зов. Приди на помощь, силу дай, путь покажи».

Повторяю – медленно, старательно, вслушиваясь в каждый слог:

– Метелица-сестрица, услышь мой зов. Приди на помощь, силу дай, путь покажи.

Жду.

Ничего не происходит.

Ветер дует как дул – тихо, спокойно. Снег лежит неподвижно.

– Ещё раз, – терпеливо говорит Морозко. – Но не просто слова. Вложи в них желание. Представь, как метель поднимается, слушается тебя.

Пытаюсь снова. И снова. Произношу заговор пять, десять, пятнадцать раз, пока голос не начинает дрожать от усталости и разочарования.

Но метель не слушается. Совсем. Будто я разговариваю с пустотой.

Морозко пытается объяснять дальше – спокойно, упорно, с бесконечным терпением. Показывает, как правильно держать руки, как дышать в такт словам, как представлять образ метели в голове. Но у меня ничего не получается, и я уже на грани того, чтобы разочароваться в себе окончательно, признать, что это не для меня, что у меня нет таланта к магии.

– Кто же тебя учил? – спрашиваю я наконец, опуская руки.

Морозко замирает, и на лице появляется улыбка – светлая, немного грустная. Он открывает рот, готовый дать ответ.

И в этот момент меня резко толкают в спину.

Сильно, неожиданно, так что я теряю равновесие и падаю вперёд – прямо на Морозко.

Он успевает подхватить меня, но мы оба качаемся, и моя рука нечаянно касается его лица – ладонь прижимается к щеке, пальцы скользят по коже.

Метелицы. Они изловчились, несмотря на запрет Морозко ещё неделю не приближаться к его дому.

Они явно рассчитывали на то, что я насмерть заморожусь от прикосновения к духу зимы.

Но ничего не происходит.

Совсем ничего.

Кожа Морозко под моей ладонью тёплая – не горячая, но и не ледяная. Приятная. Живая. Я чувствую её так же отчётливо, как чувствовала бы кожу любого человека.

Воины, наблюдающие за этим, начинают шептаться – взволнованно, удивлённо:

– Не замёрзла…

– Чудо…

– Как такое возможно?

Я стою, прижатая к груди Морозко, и не могу оторвать руку. Провожу ладонью по его лицу медленно, осторожно – трогаю высокую скулу, линию подбородка, волосы. Давно хотела это сделать, но знала, что нельзя, что опасно. А вот теперь…

Помню, что он касался моих рук, когда только принёс меня в терем той ночью после битвы с навью. Растирал пальцы, согревал. Морозко тогда, видимо, думал, что я всё равно умру от обморожения. А вот теперь становится понятно – это не было случайным совпадением. Это значит что-то большее.

Морозко улыбается мне – тихо, нежно, и в глазах читается облегчение, радость, что-то ещё, чего я не могу назвать.

Рассматриваю его волосы вблизи – белые, словно сотканные из инея, но мягкие на ощупь. Не ледяные нити.

Наконец он осторожно выпускает меня из объятий, отстраняется, ставит меня на ноги – медленно, будто не хочет разрывать контакт.

Позади слышится роптание воинов – уже громче, тревожнее:

– Не человек она…

– Колдунья, может…

– Или сама из духов…

Морозко резко оглядывается – и разговоры тут же обрываются, будто их ножом срезало. Он смотрит на своих воинов долго, пристально, и никто не смеет встретить его взгляд.

После этого он поворачивается ко мне и говорит спокойно, но твёрдо:

– Иди в дом. Отдыхай.

– Но…

– Иди, – повторяет он, и в голосе звучит приказ.

Понимаю – он хочет поговорить с ратниками наедине, объяснить им что-то, что я не должна слышать.

Киваю и иду к терему, чувствуя на себе десятки взглядов – удивлённых, настороженных, испуганных.

А на ладони всё ещё чувствую тепло его кожи.

Возвращаюсь в свою горницу, захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Сажусь на кровать напротив окна, но на душе неспокойно – тревожно, взволнованно, как перед грозой.

Ратников явно взволновало то, что произошло. То, что я прикоснулась к Морозко и не замёрзла. Что скажет им Морозко? Как объяснит?

И вдруг слышу знакомое постукивание в стекло.

Поворачиваю голову – на подоконнике сидит сорока. Та самая. Снова прилетела, когда никто не видел её.

Встаю, подхожу к окну, открываю створку. Холодный ветер влетает внутрь, колышет занавески.

– Колдовать, значит, задумала? – стрекочет птица, наклоняя голову набок.

Складываю руки на груди, смотрю на неё настороженно:

– Кто тебя послал и что ему нужно?

И тут замечаю – на лапке у сороки перстенек. Маленький, серебряный, с каким-то камнем, который переливается в сумерках.

Птица легонько стряхивает его и кладёт на подоконник перед мной.

– Это тебе подарок, – говорит она просто.

– От кого? – упрямлюсь я, не трогая кольцо, держась за створку окна. – Не скажешь – не буду брать.

– От того, кто за тебя беспокоится, глупая! – стрекочет птица раздражённо. – Бери, если хочешь метелиц унять!

– Не стану!

Отлично понимаю, что это может быть подарок от врага. От Кощея, может быть. Или от кого-то ещё, кто хочет погубить Морозко через меня.

– Не повторю судьбу Настеньки! – говорю я твёрдо и собираюсь захлопнуть створку.

Но птица подставляет крыло – быстро, решительно, не давая мне закрыть окно.

– Матушка твоя, – серьёзно говорит сорока, и голос звучит уже по-другому – тише, добрее.

Застываю.

Сердце подпрыгивает, бьётся о рёбра.

– Моя мама мёртвая, – проговариваю я холодными губами, с трудом выдавливая слова.

– С того света и передаёт, – отвечает сорока спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. – Материнская любовь – она всего сильнее. Нет для неё границ: ни Яви, ни Нави. Надевай перстенёк и ничего не бойся. Но Морозко не сказывай!

После этих слов птица взмывает в небо – резко, одним махом крыльев – и исчезает в сумерках, растворяется в снежной дымке.

Утром в доме чувствуется напряжение – какое-то невидимое, но ощутимое, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент.

Домовой не сидит у печки, как обычно. Морозко не выходит к завтраку. Я в доме одна, как будто покинутая всеми, и чувствую себя так, словно снова оказалась в своей городской квартире после смерти родителей – пусто и одиноко, с этой давящей тишиной, из которой нет выхода.

Готовлю кашу, но есть не хочется. Сижу на кухне, обхватив руками кружку с остывающим настоем, и думаю о вчерашнем. О прикосновении. О шёпоте воинов. О том, как Морозко остался с ними говорить, а меня отослал.

Что он им сказал? Как объяснил?

И вдруг слышу шаги.

В дом входит Морозко.

Он одет не как для военного похода – это меня сразу удивляет. На нём не доспех и не кольчуга, а длинный меховой кафтан, расшитый серебряными узорами, подпоясанный широким поясом с серебряными бляхами. Волосы заплетены в одну толстую косу, перекинутую через плечо. На ногах – высокие меховые сапоги. Он выглядит не как воин, а как князь, собравшийся на праздничную поездку.

– Одевайся теплей! – говорит он мне, и в голосе нет вчерашнего напряжения. – Да еды с собой собери.

Вскакиваю, не задавая лишних вопросов.

Быстро собираю узелок – лепёшки, сушёные ягоды, орехи, флягу с настоем. Надеваю самое тёплое платье, меховую накидку, шаль, платок, варежки.

Выходим из терема вместе.

На площадке стоит та самая упряжка – три белых коня, резные сани, волчьи шкуры на сиденьях. Та самая, на которой Морозко привёз меня сюда в первый раз.

С виду вроде бы ничего не изменилось. Ратники всё так же несут дозор, расхаживают между шатрами, точат оружие. Никто и слова лишнего не сказал, не окликнул нас. Но смутно чувствуется напряжение – в том, как они смотрят на меня украдкой, в том, как быстро отводят взгляды.

Сажусь в сани, устраиваюсь поудобнее, накрываюсь шкурами. Морозко садится рядом, берёт вожжи, щёлкает ими.

Кони трогаются – плавно, будто скользят по воздуху.

– Куда мы поедем? – спрашиваю я, когда терем остаётся позади.

Морозко смотрит на меня через плечо и улыбается – светло, тепло, и всё вчерашнее напряжение будто улетучивается.

– Я покажу тебе моего учителя, – говорит он.

И вновь начинается удивительная поездка.

Деревья действительно отодвигаются с пути саней – я вижу это теперь отчётливо, не во сне и не в полузабытьи. Ели склоняются в поклоне, пропуская нас, а потом выпрямляются обратно. Колокольчики на упряжи не просто звенят – они поют песню, мелодичную и древнюю, на незнакомом языке.

За всем этим волшебством я даже забываю, что хотела поговорить с Морозко о том, что произошло вчера, спросить про его отношение – значит, мне можно его касаться? Или это была случайность?

Мы едем долго – так долго, что солнце успевает пройти половину неба.

Наконец высокие ели расступаются, и вдруг резко темнеет – не от ночи, а от того, что мы въехали в какое-то другое место, где законы света иные.

Над головой оказывается северное сияние – настоящее, яркое, переливающееся всеми цветами радуги. Оно красит всё вокруг: снег становится то малиновым, то зелёным, то фиолетовым. Деревья вспыхивают разными оттенками. Воздух будто светится изнутри.

Сани останавливаются.

У меня перехватывает дыхание.

Вот она, красота настоящего севера.

Понимаю, что мы с Морозко оказались уже не в лесах средней полосы, а в настоящей тундре – низкие приземистые деревца, огромные валуны, покрытые снегом, бескрайние белые просторы. Поди, это самый берег Северного Ледовитого океана. Я такое видела только на картинках в интернете. Всегда мечтала побывать…

Морозко облокачивается на колени и мечтательно смотрит вперёд – на это безграничное пространство, на сияние над головой, на заснеженные холмы.

Аккуратно вылезаю из саней – и удивляюсь: снег под моими ногами не проваливается, хоть он и кажется рыхлым. Он как бы подхватывает меня, держит на поверхности, не давая утонуть.

– Как красиво! – выдыхаю я, не в силах оторвать взгляд.

Морозко оборачивается ко мне, и в глазах читается гордость, радость, что я вижу и ценю это.

– Вот тут я родился, – говорит он просто. – И все секреты узнал от ветров. Послушай их и ты. Может, чего важного напоют.

– Как мы сюда попали? – спрашиваю я, оглядываясь. – Мы что, проехали всю страну за один день?

Морозко выпрыгивает из саней – легко, одним движением. Обводит своим посохом владения – делает круг в воздухе – и с ветвей приземистых деревьев слетают птицы, сделанные из сосулек. Я уже таких видела во время битвы с навью. Из-за валунов выбираются медведи и волки, созданные из снега и льда, живые и при этом не живые.

– Это мой лес, – улыбается мне Морозко. – Терем у нас с другими временами года общий, а место заповедное у каждого своё. Тут живут мои помощники, которые хранят зиму, пока не настанет ей время наступить.

– То есть мы не в тундре? – поправляю обеими руками сбившийся платок.

Морозко вздыхает.

– Нет, – потом улыбается мечтательно, сладко. – Это лишь тень моих владений.

– Ты живёшь в тундре? – догадываюсь я. – У самого Северного Ледовитого океана?

Морозко явно озадачен названием.

– Ну может так его и зовут, – усмехается он.

Опирается спиной на сани и смотрит в небо, на северное сияние, и в лице столько тоски, что сердце сжимается.

– И каждый год по нему тоскую, – говорит он тихо, и на губах лёгкая грустная улыбка.

– Почему? – удивляюсь я.

Морозко усмехается – горько.

– Живу я на севере, но им не владею.

– Это как? – не понимаю я.

Он переводит взгляд на меня. В глазах странное, нечитаемое выражение – боль, тоска, что-то ещё.

– Ты знаешь, как летом там всё цветёт?

Пожимаю плечами. Не знаю. Никогда не была на севере летом.

Тогда Морозко берёт свой посох и проводит им над землёй – медленно, как кистью художник проводит по холсту. Белые холмы покрываются снежными цветами – миллионами маленьких ледяных бутонов.

– Всё розовое, – едва слышно говорит он, глядя на свою работу. – Малиновое. Хочу цветок тронуть – и нет его.

Улыбка тут же сходит с моего лица.

Понимаю: Морозко-метель – он убивает. Всё, к чему прикасается. Вот когда он страшный, а не сейчас, когда стоит на страже живых!

Ловлю на себе его взгляд. Он как будто меня испытывает, следит за реакцией – испугаюсь ли, отшатнусь ли.

– И что же? – говорю я, стараясь сделать вид, что меня это не впечатлило, не напугало.

Морозко скрещивает руки на груди.

– Плохой я этому краю хозяин, – фыркает он с горечью. – Всё больше ломаю да крушу. Но люблю его.

На лице мечтательное выражение.

– Вот если бы поставить там терем… – в голосе едва заметные нотки тоски.

То это был бы его настоящий дом, понимаю я. Не гостиница, в которой он сейчас живёт временно, из года в год, а место, в которое хотелось бы возвращаться. Своё.

Так Морозко мечтает хоть раз прийти к себе домой и не разрушить там ничего! Не заморозить! А беречь… как он бережёт Берендеево царство.

Для этого ему нужна настоящая хозяйка. Которая не очаг будет топить, а судьбу делить. И… ложе.

В порыве чувств хватаю его за руку.

Морозко явно удивляется такой поспешности. Первое его движение – попытка освободить руку, отдёрнуть, защитить меня от себя. А потом он, видимо, понимает, что его прикосновения мне не опасны. Сглатывает.

Смотрит на наши сцепленные руки долго.

Ведь я сейчас – самое большое искушение для него.

Вдруг его улыбка становится опасной, холодной, совсем не той, что была секунду назад.

– Где я, там смерть и холод, – вкрадчиво говорит Морозко, наклоняясь ближе.

– Знаю, – отвечаю я твёрдо.

– Не выдержишь, – он наклоняется к моему уху, и я чувствую, как его дыхание становится морозным, обжигающим холодом.

Черты его лица заостряются, глаза становятся ещё более ледяными – и так в нём правда есть что-то пугающее. Значит, человек начинает уступать духу. Видно, Морозко не хочет сейчас быть человеком. Хочет меня оттолкнуть, испугать.

– Это она не выдержала! – слова звучат как пощёчина.

Морозко резко распрямляется и снова как будто становится собой – человеком, а не духом.

– Кощей её заколдовал, – бросает он коротко и прыгает обратно в сани, хватается за вожжи.

Быстро присоединяюсь к нему, боясь упустить момент. Кто знает, когда ещё Морозко решит откровенничать?

Упряжка срывается с места. Кони набирают скорость и какое-то время летят по зачарованному лесу, почти не касаясь копытами земли. Северное сияние переливается над нашими головами. Одежда Морозко развевается на ветру. Снег летит из-под полозьев белыми облаками.

Он снова прекрасен – сильный, крепко сложенный, играючи правящий тройкой.

– Девица была в меня влюблена, – продолжает Морозко, не глядя на меня, глядя вперёд, в зимнюю даль. – Уж не знаю, чем я ей так по нутру пришёлся.

– Ты… – не знаю, как сказать.

Его вполне есть за что любить: за силу, за храбрость, за доброту, за то, что он защищает живых, не щадя себя. Да второго такого на всём свете не сыскать.

И тут понимаю – даже если вернусь обратно в свой город, всё равно не буду счастлива. Потому что уже встретила его. И никто другой теперь не сравнится.

– Ты очень… – начинаю я, но это звучит слишком тихо, и слова теряются в завывании ветра.

Морозко не слышит.

– Принёс ей однажды зелье один из мертвецов, – продолжает он. – Сказал, что сделается она мне так настоящей хозяйкой, вытерпит холод.

Сжимаю кулаки, понимая, что дальше будет плохо.

– Прикосновение она вытерпела, – голос Морозко звучит глухо. – Да только чтобы вытерпеть, сначала умерла.

– Что?! – подскакиваю на месте.

Морозко оборачивается ко мне. На губах полуулыбка – горькая, злая. Он как будто уже смирился с тем, что хочет рассказать, принял это.

– Мертвец она была ходячий! – почти кричит он. – Вот до чего девка себя довела по наговору нави! Вот он какой, Кощей!

Говорит это и будто распаляется, разгорячается. Хлещет вожжами лошадей, и те скачут ещё быстрее, почти взлетают.

– Навь красится её научила и тело согревать, чтобы никто ничего не уразумел. Обманом моего поцелуя добилась.

– Обманом? – переспрашиваю я, не веря. – Как такое вообще можно сделать обманом?

– Во сне, – отвечает он резко. – Дождалась, когда после тяжёлой битвы я лёг отдыхать. В том поцелуе был яд, и я силу потерял… Но это ещё не главное…

Прикрываю рот рукой.

Мне многое становится ясно: Кощей готовил нападение на Явь. Делал это долго и тщательно, а Настенька была частью его плана!

– А что? – встаю в санях, хватаюсь за край, чтобы не упасть.

Морозко оборачивается ко мне. Глаза блестят – от ветра, от эмоций, от чего-то ещё.

– Что ты тоже не боишься мороза, – резюмирует он тихо, пристально глядя на меня.

Наши лица так близко, что, кажется, чуть-чуть качнись – и можно встретиться губами.

Сердце едва не выпрыгивает из груди, прежде чем до меня полностью доходит смысл его слов.

Он меня подозревает.