Глава 7. Пир

– Зачем ты всё-таки пришла? – спрашивает Морозко спокойно, без удивления.

– Помощи просить, хозяин, – отвечаю я, опустив взгляд.

– Пошли, – говорит он просто и направляется к тропинке.

Морозко доводит меня до терема. Всё это время он шагает в полотенце, босиком по снегу, и ему явно не холодно. Смотрю на его белоснежную кожу, на капли воды, стекающие по спине, на сильные руки – и откровенно любуюсь, не могу не любоваться.

Морозко оглядывается как бы невзначай – и ловит мой взгляд. В его глазах мелькает что-то похожее на довольство. Ему точно приятно внимание.

– Знаешь, – говорит он вдруг, – мне больше нравится в человеческой форме.

– Почему же, хозяин? – почтительно спрашиваю я.

Тот отводит взгляд, и мне кажется, что он даже слегка смущается.

– Метелью я беспощаден, – наконец говорит он, и голос звучит серьёзно, словно признание. – Могу и заморозить путника, и сбить с пути. Я чувствую лишь удаль…

«И никакой любви», – понимаю я, и сердце сжимается.

Морозко хватается за дверь терема, останавливается на пороге.

– Метель владеть ничем не может. Умом своим даже, – продолжает он тихо. – Не может и защитить. Мой дом – Явь. И если не найдётся Кощею достойного соперника, тут всё Навью станет.

Мы проходим внутрь.

Морозко расправляет плечи, ему явно приятно тепло после лютой стужи, царящей снаружи. Его кожа начинает розоветь от жара очага.

– Прости, что засмущал тебя, девица, – говорит он, и хоть вроде извиняется, но ему явно весело – я читаю это по лицу, по блеску в глазах. – Помогу тебе. Только обожди.

Он уходит наверх – лёгкой походкой, почти бесшумно.

А я остаюсь на кухне, прижимая руки к раскрасневшимся щекам.

В углу появляется домовой и ворчит недовольно:

– Да кто ж к баннику-то суётся, полоумная?!

В это время с лестницы спускается Морозко.

Одет он теперь как царевич – в красивых бело-голубых одеждах с ритуальной вышивкой на груди и рукавах. Коса снова собрана по-военному, перетянута кожаными ремешками с какими-то оберегами. Глаз не отвести!

Морозко обходит кухню, смотрит на припасы, цокает языком задумчиво.

Потом выходит на крыльцо, хлопает в ладоши – громко, один раз – и приказывает зверью в пиру готовиться.

Вскоре действительно появляются звери – зайцы, белки, лисы, даже медведь, все тащат кто что может. Орехи, ягоды в берестяных коробах, мёд в глиняных горшках. Сам Морозко заносит несколько огромных мешков с мукой – легко, будто они ничего не весят.

Теперь припасов на кухне видимо-невидимо.

Нет только главного: поваренной книги.

– Ну приступай, хозяюшка, – улыбается Морозко, и улыбка эта делает его лицо совсем молодым, почти мальчишеским. – Дальше дело бабье.

Замираю, не зная, как сказать ему, что метелицы не пришли, что я не знаю волшебных слов. И вдруг понимаю – если Морозко заставит их слушаться, то они, поди, всё мне ещё и испортят. Из мести.

– Оставил я тебе в помощники зверья, – он легко кланяется, по-царски. – Справишься?

– Спасибо, хозяин, – отвечаю ему, стараясь говорить уверенно. – Иди, отдыхай. Ни о чём не переживай.

Замечаю, как удивлённо на меня смотрит домовой – широко раскрытыми глазами.

– А заговоры волшебные? – шепчет он мне. – Без них каша мёртвым силы не даст!

Но Морозко уже отправляется наверх – медленно, будто действительно устал.

– Поди ж ты! – комментирует домовой, качая головой. – Никогда Мороз раньше не спал.

Засучиваю рукава рубахи, готовясь к работе.

И тут замечаю сороку, которая сидит на подоконнике. Стучится клювом по стеклу – настойчиво, требовательно.

Открываю окно.

– Заговоры и я знаю, – клекочет та, наклоняя голову набок и глядя на меня одним умным глазом. – Только никому не говори, что помогала. Расскажу я тебе, что делать надо.

Сорока садится на край стола и начинает диктовать – быстро, чётко, старинными словами, которые я еле успеваю запоминать.

– Над кашей говори: «Силушка в зёрнышко, крепость в кашку, воину на подмогу». Три раза, по солнцу мешая.

Киваю, повторяю про себя.

Зверьё суетится вокруг – зайцы таскают воду из колодца, белки лущат орехи быстрыми лапками, лисы приносят дрова к печи. Медведь стоит в углу, держа на спине огромную деревянную доску для теста.

– Ты! – командую я зайцу. – Муку просеивай! А ты, белочка, мёд неси!

Они слушаются – удивительно, но слушаются, будто понимают каждое слово.

Ставлю на огонь огромный котёл, засыпаю туда гречку – столько, сколько никогда не варила. Мешаю по солнцу деревянной ложкой и шепчу заговор. Зёрна набухают прямо на глазах, каша пышнеет, пахнет так, что у самой слюнки текут.

– Пироги теперь! – клекочет сорока. – Тесто на воде из подземного ключа, начинка – капуста с грибами. Говори: «Хлеб-соль воину, сила духу, битве – победа».

Месим тесто вчетвером – я, два зайца и лиса, которая ловко лапами формует колобки. Начинку рубит медведь – одним когтем, аккуратно.

К полуночи кухня завалена едой – горы пирогов, котлы каш, кисели в кувшинах. Пахнет так, что голова кружится.

– Справилась, – одобрительно кивает сорока и улетает в окно, растворяясь в ночи.

Я оседаю на лавку, вытирая пот со лба. Справилась. Без метелиц.

Мне стелят прямо на кухне, на широкой лавке у печи.

Медведь – тот самый огромный, что помогал готовить – подносит мне чашу с травяным настоем. Пахнет мятой и чем-то ещё, успокаивающим. Пью, и тепло разливается по телу.

А потом медведь садится рядом на пол и начинает напевать – низким, утробным голосом, нечто вроде колыбельной. Мелодия древняя, без слов, но такая убаюкивающая, что глаза сами слипаются.

Я уже ничему не удивляюсь, хотя и понимаю, что ещё пару дней назад, увидев такое, решила бы, что сошла с ума.

Лисицы прикрывают меня мехом – мягким, тёплым, пахнущим лесом.

А потом зверьё бесшумно рассредоточивается по терему – накрывать тронный зал для пира.

Будит меня домовой – тормошит за плечо.

– Хозяину еды отнеси!

Вскакиваю с лавки.

– А! Что?

– И косу заплети, – бормочет домовой, а сам принимается разводить очаг. Подбрасывает поленья в основную печь.

Замечаю про себя ехидно, что он всё это время мог бы топить терем, да видимо слишком горд.

Поправляю выбившиеся из причёски волосы, встаю, подвязываю пояс, собираюсь зачерпнуть уже готовой каши из котла.

– Тю! – прикрикивает на меня домовой. – Нельзя ему еду мертвецов!

– Что? – удивляюсь я.

– И ты не смей её пробовать! – бурчит домовой, подходя ближе. – Ни ты, ни он ни крошки в рот не положите на пиру! Потому что навья это еда, заговорённая. Кашу себе вари и хозяина потчуй.

Вскоре под руководством домового готовлю горячую густую кашу – из обычной крупы, с лесными ягодами и мёдом. Несколько ржаных лепёшек, ещё тёплых. Собираю свежие ягоды, орехи в миску и ставлю всё на деревянный поднос.

– Иди, буди! – напутствует меня домовой.

Поднимаюсь наверх по лестнице, чувствуя, как в груди становится всё тревожнее и теплее от того, что сейчас снова увижу Морозко.

Вспоминаю, как видела его вчера у озера, и сердце часто стучит.

Интересно, а спит он тоже…

Но когда захожу в спальню, Морозко уже просыпается – приподнимается на локте со шкур, на которых лежал. Замечаю, что он выглядит как воин, как викинг – сильный, статный, с распущенными белыми волосами, падающими на плечи. Ложась в кровать, он не раздевался – всё ещё в тех же бело-голубых одеждах, только слегка помятых. Но выглядит как будто чуть смущённым, словно не ожидал от себя такой слабости – что может уснуть.

Он потирает глаза, расправляет широкие плечи.

– Здравствуй! – говорит просто.

Голос звучит уверенно и сильно, но чувствую, что, похоже, он очень устал носиться в образе метели. Ведь метель не знает отдыха, не может остановиться.

Кланяюсь и ставлю поднос на край постели.

– Благодарствую, – говорит Морозко, потом быстро смотрит на меня. – Не уходи, девица.

Застываю в дверях спальни.

Сама не понимаю, почему мне слышать этот приказ приятно.

Морозко, видно, тоже смущён, но быстро берёт себя в руки.

– Раздели со мной трапезу, – спокойно предлагает он, кивая на поднос.

Едим молча.

Каша горячая, сладкая от мёда и ягод. Лепёшки хрустящие. Но я почти не чувствую вкуса – всё внимание на Морозко.

То и дело поглядываю на него украдкой. До чего красив! Таких мужчин не встретишь в реальности – высокий лоб, резкие скулы, сильная линия подбородка, белые волосы, падающие на плечи. И эти глаза – цвета льда.

Наконец Морозко осушает кубок с настоем, утирает губы рукавом и смотрит на меня – прямо, не отводя взгляд.

Не понимаю, что именно читаю в его глазах. Благодарность? Интерес? Что-то ещё?

Мне вдруг хочется, чтобы он меня поцеловал – просто наклонился и коснулся губами моих губ.

А потом я пугаюсь своих мыслей.

Он же влюбился в девушку и насмерть её заморозил. Даша не знаю, кого мне больше жаль в этой ситуации – его или себя.

– Сослужила ты мне службу, – говорит Морозко, и голос звучит серьёзно. – Хочу наградить тебя.

Теряюсь, не знаю, что ответить. Ведь вроде ничего особенного я не сделала – просто кашу сварила.

Морозко улыбается – чуть-чуть, одними уголками губ – и опускает взгляд.

– Много у меня нарядов, – прибавляет он. – А хозяйка должна быть в лучшем из них.

После этого мы оба встаём с постели. Морозко ведёт меня к огромному зеркалу, стоящему у стены и чуть тронутому инеем по краям. Рядом – резные сундуки, украшенные серебром.

Он опускается на одно колено, открывает сундук и единым движением вынимает оттуда длинное платье. Оно покрыто узором из ягод калины – красных, ярких, вышитых по белому фону. Ещё меховую накидку – белоснежную, мягкую. Вроде простые вещи, но такие красивые, что дух захватывает.

– Не смущайся, – говорит Морозко, поднимаясь и протягивая мне наряд. – Бери.

Он подходит ближе, примеряет на меня платье перед зеркалом – прикладывает к плечам, оценивает длину.

– Но я… – начинаю я, и голос дрожит. – Я старалась не ради…

Он отводит глаза, и в них мелькает что-то похожее на досаду.

– Ты мою силу и щедрость показываешь, – говорит он, и в голосе действительно звучит нотка раздражения. – Бери!

Понимаю – это не просто подарок. Это знак для гостей, для духов, для всех, кто придёт на пир. Знак того, что хозяин ценит меня, что я под его защитой.

Осторожно беру платье из его рук – ткань тёплая, живая под пальцами.

– Спасибо, хозяин, – шепчу я.

Морозко кивает, отступает на шаг.

– Переоденься, – говорит он. – А я внизу жду. Скоро гости начнут собираться.

И выходит из спальни, оставляя меня наедине с зеркалом и самым красивым платьем, что я когда-либо видела.

Одеться мне помогают лисицы и белки, которые забираются в покои Морозко откуда-то снизу – наверное, с кухни. Без них бы я не справилась – платье сложное, с множеством завязок и застёжек. Лисицы ловко подтягивают тесёмки на спине, белки заплетают мне волосы в сложную косу, вплетая ленты.

А потом звери надевают на меня украшения, которые Морозко оставил на кровати – ожерелье, серьги, браслеты. Они как будто сделаны изо льда, но на ощупь не холодные. И сияют как настоящие бриллианты, переливаясь всеми оттенками синего и белого.

Смотрю на себя в зеркало и не узнаю – вместо обычной городской девушки вижу княжну из старинной сказки.

Понимаю, почему девицы в деревне, должно быть, сражались за честь побыть хозяюшкой Морозко – так легко можно разбогатеть, вернуться домой с целым сундуком сокровищ. Но сама ловлю себя на том, что не хочу назад.

Всё же деревенская жизнь – это не то, к чему легко можно привыкнуть той, кто вырос в городе в двадцать первом веке, с интернетом, электричеством, горячей водой из крана.

Но что будет ждать меня в тереме загадочного зимнего духа? – спрашиваю себя, спускаясь вниз по лестнице.

И тут же забываю эти мысли, потому что вижу Морозко.

Он стоит в центре зала, и от него невозможно оторвать взгляд. Снова в лёгком доспехе, но уже гораздо более богато украшенном – серебряные узоры на кольчуге, меховая накидка с серебряными застёжками. Он похож на военачальника на параде, на князя, встречающего почётных гостей.

И он так красив, что глаз не отвести.

Морозко смотрит на меня – и в глазах вспыхивает восхищение, такое явное, что сердце подпрыгивает. Протягивает руку, делает шаг навстречу.

Но тут же её убирает, останавливается.

Я тоже осекаюсь – уже почти протянула свою ладонь, уже почти коснулась его пальцев.

Нельзя. Холод для живой – погибель.

Наконец спускаюсь до самого низа, останавливаюсь в нескольких шагах от него.

Морозко смотрит на меня ещё мгновение – долгим, тёплым взглядом. А потом поворачивается и выходит на порог терема. Снимает с пояса украшенный рог – серебряный, покрытый рунами – и трубит в него.

Звук разносится по всему лесу – протяжный, торжественный, зовущий.

Тотчас начинает дуть сильный ветер – холодный, пронзительный, несущий снежную пыль.

У порога появляются фигуры.

Полупрозрачные. Высокие. В древних доспехах, с мечами и копьями. Воины.

Понимаю – это духи предков, его дружина. Они выстраиваются рядами – молча, торжественно, как настоящее войско.

И каждый кланяется Морозко, а потом – мне.

Хозяину и его хозяйке.

– Пожалуйте, гости дорогие, – говорю я, чувствуя заминку в воздухе, и кланяюсь воинам.

Морозко удивлённо смотрит на меня – быстрым взглядом сбоку – но ничего не говорит.

Воины один за другим проходят в пиршественный зал, и я замечаю, что за ночь он сильно расширился и удлинился – стены будто отодвинули, потолок поднялся выше. Не иначе как по волшебству. Да и воинов у Морозко по-настоящему много – несколько десятков, а может, и сотня.

Все рассаживаются за длинный стол, уставленный блюдами. Я сажусь по правую руку от Морозко – на высокое резное кресло, почти трон.

И по залу сразу пробегает шёпоток – тихий, удивлённый:

– Живая…

– С духами села…

– Никогда ещё не было такого…

Понимаю, что сделала что-то не так. Порываюсь встать, уже привстаю с места.

Но Морозко останавливает меня жестом – поднимает руку, не глядя, и я застываю.

А сам поднимает кубок – высоко, так что все видят.

– Она не побоялась из вьюги меня позвать, – громко говорит он, и голос разносится по всему залу. – Не испугалась выйти, когда Кощей с навью напал. Человеческий облик мне возвратить.

При этом глаза его блестят – ярко, как лёд на солнце.

И тут до меня доходит. Наградил меня Морозко не за кашу с лепёшками, а за ту битву в лесу, в которую я по незнанию вмешалась. За то, что схватила посох. За то, что позвала его.

– Так что и мёртвых она не боится, – с этими словами Морозко гулко бьёт свободной ладонью по столу, так что блюда звенят. – Ешьте, воины мои верные!

Встаёт со своего места во весь рост и ещё выше поднимает кубок.

– Пируйте во имя жизни! Пируйте во имя зимы!

Духи поднимаются – все разом, как один. Над столом несётся согласный гул:

– Во имя жизни!

– Во имя зимы!

– Слава Морозко!

Лесное зверьё обносит гостей едой – зайцы несут пироги, лисы разливают кисель в кубки, белки раскладывают лепёшки. Всё происходит слаженно, почти торжественно.

Прислушиваюсь к разговорам за столом – тихим, приглушённым, которые ведут воины между собой.

И неожиданно для себя слышу:

– …подослали мертвецы ему девку заколдованную…

– …чтобы погубить его, верно говоришь…

– …Кощей постарался, хитёр старый…

– …но всё счастливо разрешилось, слава богам…

Застываю с кубком в руке.

Значит, они думают, что Настенька была заколдованной Кощеем, чтобы погубить Морозко.

Бросаю быстрый взгляд на Морозко, но тот делает вид, словно не слышит этих разговоров. Смотрит прямо перед собой, лицо непроницаемое. Наверное, не хочет ничего пояснять, не хочет вспоминать.

Имеет право.

Упираюсь взглядом в свои руки, сжатые на коленях.

И тут меня отвлекает нарастающий гул за столом.

Воины очень удивляются тому, что происходит с ними – их полупрозрачные тела обретают объём, плотность. Руки перестают просвечивать. Лица становятся почти живыми.

Удивлён и сам Морозко. Он встаёт со своего места, оглядывает дружину широко раскрытыми глазами.

– Никогда такого не было! – восклицает кто-то из воинов, разглядывая свои ладони.

– Чудное волшебство!

– Я словно снова живой! – молодой парень, совсем юный, с короткой бородкой, разглядывает свои руки, сгибает пальцы.

Прикладывает ладонь к груди и отрицательно качает головой:

– Только сердце не бьётся.

Вскоре выясняется, что еда так укрепила их тела, что они стали почти настоящими – не просто призраками, способными держать оружие, а почти живыми воинами.

– Никогда ещё в тереме не было такой хозяйки, – говорит старший из воинов – седой, с длинной косой, со шрамом через всё лицо – и кланяется мне низко. – Спасибо тебе, красна девица, уважила ты нас. Впервые не покойником себя чувствую.

– Зададим Кощею! – шумит толпа.

– А то разошёлся! – кричит кто-то, стуча кулаком по столу.

Остальные подхватывают – гул нарастает, превращается в боевой клич.

Мне неловко, потому что это не я. Это сорока. Необычная была посланница и рассказала секреты какие-то странные, древние. Крепко сжимаю рукав своего платья. Интересно, друг или враг птицу подослал? И чего хотел этот неведомый помощник?

Сердце стучит быстро, когда я встречаюсь взглядом с Морозко – он-то точно всё понимает, видит, что произошло нечто необычное. Но не говорит. Молчит.

Морозко вдруг смотрит вниз, на меня, а потом улыбается – широко, светло, и лицо его становится совсем молодым.

– Так развлеките хозяйку! – обращается он к дружине громко, поднимая руку. – Удаль молодецкую покажите!

Воины вскакивают с мест, загудев одобрительно.