Глава 6. Хозяюшка

Морозко проходит в терем широким шагом, и я спешу за ним, едва успевая. Дверь с грохотом захлопывается за моей спиной, отрезая холод снаружи.

Чувствую, что Морозко зол – это видно по напряжённым плечам, по тому, как он резко скидывает шубу с плеч, швыряя её на лавку. Ставит при входе посох – прислоняет к стене, будто избавляясь от бремени.

А потом застывает. Поворачивается.

Видно, как он осознаёт – в доме живая душа, я, и посох может мне навредить, даже просто стоя рядом.

Морозко снова хватает посох в руки, крепко сжимает древко, отступает на шаг от меня.

Я же мнусь в дверях, не зная, как сказать, с чего начать, как объяснить.

– Прости, – наконец выдавливаю из себя, и голос дрожит. – Я не хотела занимать место хозяюшки.

Морозко криво усмехается – одним уголком губ, без радости.

– Знаю, что в прошлый раз… – не могу произнести имя Настеньки, застреваю на полуслове. – Знаю, что ты зарёкся…

Потом неожиданно для себя самой кланяюсь – низко, почти до пояса. Этот жест приходит откуда-то из глубин памяти, возможно, из аниме, которое я, как и большинство подростков, смотрела давным-давно. Японцы вечно всем кланяются, если ощущают себя виноватыми.

– Прости меня, хозяин! – выдыхаю я, глядя в пол.

Слышу смешок Морозко – тихий, короткий. Но в этом смехе нет зла, нет насмешки. Скорее… удивление?

– Не хотела, да сделала! – говорит он, и голос звучит уже мягче. – А в том, что случилось, я сам виноват.

Распрямляюсь и удивлённо смотрю на него, хлопаю глазами.

Вижу, что щёки его раскраснелись – так он совсем похож на человека, на настоящего молодого мужчину, а не на духа зимы. Не поверить в то, что он дух холода! От него так и пышет жаром, теплом, жизнью.

Морозко внимательно смотрит на меня – долго, пристально, будто видит меня насквозь.

– Если б не ты, не справился бы я с навью, – произносит он тихо, но отчётливо.

После этого твёрдой походкой уходит вглубь терема, прихватив свой посох, не оглядываясь.

До меня долетает его голос – громкий, торжественный, наполняющий весь дом:

– Быть зиме!

Это звучит как обещание. И в тереме становится как будто теплее, словно всё вокруг радуется этим словам – стены, потолок, огонь в очаге вспыхивает ярче.

– Приготовляйся к пиру! – доносится уже издалека.

Бросаюсь на кухню, смотрю на своё хозяйство – и понимаю, что тут всего слишком много. Огромные мешки с зерном, кадки с чем-то неизвестным, пучки трав под потолком, полки, забитые припасами. Это явно рассчитано не на одну хозяйку, а на десяток людей, которые будут вместе готовиться к пиру.

Перед глазами возникает домовой. Он явно доволен – в глазах блестит весёлый огонёк.

– Ну что? Уговорила его, хозяйка?

– Ни на что я его не уговаривала! – всплескиваю руками, а потом спрашиваю, оглядываясь на припасы. – На кого мне пир готовить?

Бросаю взгляд за окно. Там метёт вьюга – как будто метелицы бесятся, носятся туда-сюда в ярости.

Домовой тоже смотрит туда и смеётся – тихо, довольно.

– Ух, как ты им не по нутру!

Это неожиданно злит меня.

– Не их дело! – огрызаюсь я.

Снова оглядываю кухню, прикидывая, с чего бы начать. Никогда раньше не готовила без рецептов из интернета, без пошаговых инструкций с фотографиями. А в последнее время всё больше покупала готовую еду в супермаркетах – греть в микроволновке и есть. Но тут-то где такое взять?

Домовой отрывается от созерцания картины за окном, поворачивается ко мне и объясняет серьёзно:

– Рать его будешь потчевать.

– Рать? – переспрашиваю я, и слово это мне совсем не нравится.

Рать значит много. Очень много. И как мне управиться одной?

Домовой тем временем продолжает, усаживаясь на край стола:

– Каждую зиму Морозко собирает воинов, погибших в стужу. Тех, кто храбростью своей доказали, что достойны, и решили, что с Кощеем быть не хотят. Духи предков это, и Явь они вместе с Морозко охраняют от Нави.

– И что же они едят? – вытираю руки о рубашку, пытаясь сосредоточиться.

– Волшебные каши, – домовой разглаживает бороду, явно довольный тем, что всё, кажется, встало на круги своя. – Блины, пироги и кисели разные. Только так они бороться смогут всю зиму с нечистью.

Обхожу кухню, смотрю на припасы – зерно в мешках, травы в пучках, что-то ещё в берестяных коробах. Понятия не имею, как с этим обращаться, что с чем смешивать, какие слова говорить.

В это время снова слышны шаги Морозко – тяжёлые, уверенные. Кажется, он собрался наружу – хлопнула входная дверь терема.

Понимаю, что мне было бы очень неловко показаться перед ним неумехой, которая не справляется с простым делом!

– А когда пир? – оборачиваюсь к домовому.

Тот спрыгивает со стола.

– Ну теперь уж, поди, завтра. Морозу ещё в баню сходить надо.

Снова смотрю на своё хозяйство и прихожу в лёгкий ужас, вспоминая размер тронного зала. У Морозко будет много гостей. Очень много.

– Как другие-то справлялись? – в лёгкой панике выдаю я. – Приготовить на такую рать?

– Ведь метелицы – в любом деле хозяйки помощницы, – поясняет домовой. – И ты выйди на порог, их покличь.

На сей раз одеваюсь как следует – накидываю шубу, запахиваюсь покрепче, повязываю платок. Выхожу за дверь терема.

Чувствую себя глупо, потому что понимаю, что не пришлась метелицам по душе – бог их знает почему. Тут меня берёт досада. Всем другим хозяюшкам они помогали, а я, пусть и не называюсь хозяйкой, но должна накормить Морозкину рать. И, в конце концов, раз эта рать противостоит Кощею, то с ней у меня общее дело – сражаться против зла.

– Метелицы!! – кричу я, набрав побольше воздуха в грудь.

Но ответом мне тишина.

Что и следовало ожидать. Только снежок тихо на землю ложится.

Обидно. Закусываю губу.

Мнусь на пороге с ноги на ногу, потом складываю руки рупором и снова кричу:

– Метелицы!!

Тут устанавливается полное безветрие, и даже снег перестаёт падать. А рядом со мной в пол крыльца с треском врезается сосулька – острая, длинная, как кинжал.

Это более чем ясный ответ.

Метелицы меня видеть не хотят – и понятно за что. Они были бы рады, если бы Морозко с ними остался в виде снежного вихря. Плевать они, наверное, хотели на Явь и на Навь, и на то, зачем их «жених» стережёт границу. Они же духи природы. Им бы веселиться, носиться по лесам, танцевать в небесах.

А я им всё испортила, материализовав Морозко.

Заскакиваю внутрь и хлопаю за собой дверью.

– Не будут они мне служить! – с этими словами обращаюсь к пустому пространству, зная, что домовой слышит.

Так и есть. Старичок возникает на лавке в углу.

Домовой вздыхает, разводит руками в стороны, глядя перед собой:

– Только они секреты мёртвых знают: где зерно особое раздобыть и какие слова над ним говорить, чтобы пища давала силу.

Всплескиваю руками. Сажусь рядом с домовым на лавку, чувствуя отчаяние.

Тот смотрит на меня и говорит наставительно:

– Иди к хозяину!

Оживляюсь.

– Но он ведь в бане!

– Скажи, что не хотят тебе служить! – убеждает домовой. – Без них ты тут одна до утра не управишься.

И то правда, решаю я.

Снова повязываю на себе шерстяной платок и выхожу из дома.

Солнце уже почти закатилось за верхушки деревьев. Настают сумерки – синие, холодные, красивые. На этом фоне издалека тянет дымком от костра.

Под ноги мне бросаются снежные волки – три, четыре, пять. Вздрагиваю. У каждого из волков глаза блестят словно два рубина – ярко-красные, горящие.

Они тщательно обнюхивают меня, как будто хотят убедиться, что мне можно тут быть. Но наконец отступают – явно стерегут терем хозяина.

– Где Морозко? – спрашиваю я.

Волки продолжают кружить вокруг меня, и тут неожиданно для самой себя я им приказываю – голосом твёрдым, уверенным:

– Ведите меня к хозяину!

Тогда волки бросаются вперёд по почти заметённой тропинке. В снегу угадываются большие широкие следы, оставленные совсем недавно – должно быть, тут прошёл Морозко. Сердце моё вздрагивает, потому что понимаю – Морозко надо застать до бани, иначе…

Иначе даже не знаю что. Просто чувствую – надо поторопиться.

Спешу за волками. Те ведут меня бесшумно, быстро. Но замечаю, что зимний лес не спит – там, за деревьями, кипит жизнь. Слышны шорохи, потрескивания, чьи-то далёкие голоса.

Растираю начавшие замерзать руки, прячу их под платок – в шубе нет карманов. И думаю о том, какие ещё чудеса скрывает лес из Тридевятого царства.

И вдруг признаюсь самой себе – мне тут по-настоящему нравится.

Не потому что я не любила свою жизнь в городе и не буду по ней скучать. А потому что именно тут вдруг чувствую себя по-настоящему дома. Будто всю жизнь искала это место и наконец нашла.

«Может, у меня аллергия на загазованность?» – думаю я с усмешкой.

В это время деревья расступаются.

И я вижу маленький домик, как с картинки, припорошённый снегом. На нём резные наличники, всюду налип снег, так что он выглядит как будто вырезанным из сахара. Из трубы поднимается дым столбом – поэтому рядом с теремом Морозко и пахло костром.

Лунный вечер. Луна серебрит замёрзшие воды озера, над которым склонились припорошённые снегом берёзы. Иней блестит на их ветвях словно серебро, словно бриллианты.

Здесь очень, очень красиво. А погода стоит безветренная – наверное, благодаря метелицам.

– Спасибо, дальше я сама, – легонько кланяюсь волкам.

Те расступаются и отходят в лес, растворяются в сумерках.

Не знаю, как поступить дальше. Постучаться? Или нет?

Застываю в нерешительности, так и не подойдя вплотную к дому. В конце концов решаю заглянуть в оконце – если Морозко уже разделся, то позже зайду.

Пока пробираюсь сквозь сугробы, мне кажется реально странным, что дух зимы вообще делает в бане. Зачем ему тепло?

Приближаюсь к окну, стараясь делать так, чтобы снег под валенками не скрипел. Аккуратно заглядываю в оконце – мне очень интересно, как может выглядеть баня ледяного духа. Может, там всё изо льда? Может, вместо печи какой-то холодный алтарь?

Но нет.

Подойдя ближе, вижу, что в бане ярко горит настоящая печь. Жар от неё чувствуется даже сквозь стекло. Рядом с ней суетится странный дух – низкий, но мощный, с кожей как сажа, волосами спутанными, как мокрый мох. Глаза его блестят, будто угли под золой. Пальцы длинные, когтистые, с перепонками между ними, как у водяного существа.

Банник.

Дух колдует над ведром, что-то приговаривая на незнакомом языке.

И тут я вижу Морозко.

Тот сидит на полке, на расстеленной белой шкуре. От его кожи поднимается пар, словно от остывающей реки на морозе.

Отшатываюсь, прячусь за рамой окошка, чувствуя, как сердце бешено колотится. Он там! Прикрываю глаза, словно хочу выкинуть из головы увиденное. Но перед внутренним взором, как назло, всплывают очертания его покатых плеч, сильной спины, под которой бугрятся мышцы.

В груди вдруг становится тесно и тепло – и как-то очень мучительно.

Выдыхаю. Решаю твёрдо – нужно уйти. Прямо сейчас.

Но в этот момент оборачиваюсь и невольно снова гляжу в окно. И уже не могу оторвать взгляд – такое зрелище завораживающее.

Он уже стоит на полу. Нижнюю часть его тела почти полностью покрывает пар, но я вижу, как на коже проступают едва заметные морозные узоры – тонкие, изящные линии, словно обереги, вытатуированные самой зимой.

Морозко берёт у банника ушат воды и окатывает себя – резко, одним движением. От него снова поднимается густой пар, окутывает его фигуру белым облаком.

Сердце делает кульбит.

До чего же он красивый! Как бог! Хотя он, по сути, и есть бог – бог зимы!

На мгновение задаюсь вопросом – почему он не боится огня? Ведь домовой чётко сказал мне, что если Морозко коснётся огня, то испарится. Это что, такой воинский ритуал храбрости? Или в бане действуют другие законы?

Продолжаю смотреть завороженно, не в силах оторваться.

Морозко ставит лохань на пол, и тогда банник начинает охаживать его берёзовым веником – методично, с явным почтением.

– Вот так, хозяин, – приговаривает он хриплым голосом. – Чтобы тело твоё крепко было. Чтобы орды Кощеевы… не тронули, от клинка и от огня… заговариваю…

Невольно касаюсь пальцами стекла – и в этот момент Морозко оглядывается.

Резко.

Прямо в мою сторону.

Ныряю под подоконник – сама не понимаю, как так быстро. Сердце стучит где-то под горлом, готово выпрыгнуть.

– Хор-р-рош! – раздаётся сверху резкий птичий крик.

Ни жива ни мертва вскидываю голову и вижу, что на ветке надо мной сидит сорока – та самая, что была в тереме. Она смотрит на меня, поворачивая голову то одной стороной, то другой. Глаза блестят, как драгоценные камни – льдистые, разумные.

Сорока спускается ближе, перепрыгивая с ветки на ветку.

– Ты… ты со мной говоришь? – одними губами произношу я, боясь, что Морозко услышит.

Сорока смотрит в окно бани, потом обратно на меня.

– Не боишься его? – произносит она, и голос звучит странно – одновременно птичий и человеческий. – Чем больше девица ему подходит, тем больше он человек.

Ощущаю это как укол, как будто кто-то увидел мои истинные чувства – те, которых я сама боюсь, потому что Морозко может заморозить, может убить одним прикосновением.

– Люб он тебе или не люб? – сорока спускается совсем низко и смотрит мне прямо в глаза, как будто заглядывает в душу.

Чувствую, как краснею – лицо горит даже на морозе.

Сорока расправляет крылья. В этот миг дверь бани распахивается с грохотом – бьётся о стену. Пар вылетает наружу густым облаком.

Я теряю равновесие и падаю в снег – мягко, но неловко, прямо на спину.

И вижу Морозко, стоящего в дверях бани.

Морозко стоит ко мне спиной, и пар обвивает его тело словно облако. Сейчас вижу, что его кожа покраснела – стала как у обычного человека, больше никаких морозных узоров. Она выглядит лоснящейся, горячей после бани.

Хочется коснуться её.

Эта мысль обжигает меня изнутри. Краска заливает щёки, в груди становится жарко, несмотря на мороз вокруг.

Неужели сорока сказала правду – чем больше мы друг другу подходим, тем больше он человек?

Морозко тем временем сильными уверенными шагами направляется к озеру. Взмахивает рукой – и по его мановению в толще льда появляется прорубь, тёмная вода блестит в лунном свете. Это так сильно, так красиво, так по-божески.

Взгляд мой невольно упирается в его мощные ягодицы – и я понимаю, что видела уже достаточно. Больше чем достаточно. Никак перед Морозко не объяснюсь, если он меня застукает здесь. Как я буду смотреть ему в глаза после этого?

Сердце частит, колотится где-то под горлом.

Слышится плеск – Морозко только что нырнул в прорубь.

Сердце делает ещё один кульбит, когда представляю себе, как он появится из воды – покрытый каплями, абсолютно голый. Сзади я его уже видела, а вот спереди…

Не смогу посмотреть ему в глаза. Точно не смогу.

Выдыхаю и решаю бежать – прямо сейчас, пока он в воде.

Но, проходя мимо открытой двери бани, словно спотыкаюсь о что-то – ногу будто кто-то подставил. Падаю на колени в снег.

В этот момент в небо резко взмывает сорока с громким криком:

– Ка-ра-ул!

И тут понимаю – дверь в баню открыта, а на пороге стоит банник. Глаза его горят злобой, когтистые пальцы сжимаются в кулаки.

– Колдовать пришла, бесстыдница? – шипит он, делая шаг ко мне. – Хозяина хочешь сглазить!

Снег внезапно хватает меня за голени – буквально обхватывает, держит, не даёт встать. В спину летят горячие головешки из печи – больно, обжигающе. Вспоминаю, что банник – крайне опасный славянский дух, способный убить. И где мне теперь искать помощи?!

Но в этот момент дверь в баню захлопывается сама по себе – с грохотом, отрезая банника. Снег под моими ногами поднимается в воздух, налетает метель – холодная, яростная, защищающая.

И я вижу перед собой Морозко.

Он стоит в чём мать родила, но так выглядит ещё прекраснее, чем в одежде. По коже стекает вода, образуя удивительные разводы – словно очередные руны, которые ещё не замёрзли, не стали инеем. От его кожи поднимается пар. Она бархатная, лоснящаяся, живая.

У меня перехватывает дыхание. До чего же он красивый.

Он тянет ко мне руку, чтобы помочь встать – а потом, видимо осознав всё сразу, что может меня заморозить одним прикосновением, резко убирает её.

Поднимаюсь с колен сама, машинально отряхивая одежду от снега.

«Только не смотри туда», – промелькивает в голове чёткая мысль.

И конечно же мой взгляд падает именно туда, куда не следует.

Замираю, потому что и там он… силён. Очень силён.

А потом слышу смешок – тихий, довольный. Поднимаю взгляд и понимаю, что его это нисколько не смущает. Морозко приятен мой взгляд.

Распрямляюсь резко, отвожу глаза. Щёки пылают огнём, сердце болезненно стучит в груди. Ох, меня тут должны были бы счесть бесстыдницей!

– Прости, – говорит Морозко, улыбаясь. – Не прикрылся.

Щёлкает пальцами – и вокруг его бёдер начинает кружить метель, создавая нечто вроде искрящегося, как снег, полотенца.

– Не ожидал, что тут будут девицы шастать, – добавляет он, и ему явно веселясь.

А я не знаю, куда глаза деть.

– Нравлюсь тебе? – спрашивает Морозко и по его прямому взгляду понимаю, что те, другие бабы его боялись.

Ни одной не пришло бы в голову глазеть на духа зимы как на живого мужчину. Они, поди, оберегами обкладывались, а я…

Дыхание перехватывает, когда я вижу как у Морозко блестят глаза – как синий лед. До чего завораживающе!

– Я… я просто… – у меня перехватывает дыхание, слова застревают в горле.

– Много девок тут было, да ни одна не осмелилась бы прогневать банника.

Вдруг взгляд его темнеет, когда Морозко вспоминает о других. О Настеньке. Та тоже его не побоялась. Она умерла. Он чуть не зарёкся человеком быть! И природа явно скорбит по этому его решению.

Сорока садится ему на плечо, трётся крылом о щёку – ласково, утешающе. За ней слетаются вороны, усаживаются на ветках. Белка подбегает к его ногам. Даже заяц выглядывает из-за ели, приближается осторожно.

Все они собираются вокруг него, будто сама зима тянется к своему хозяину, не желая его отпускать.

Он смотрит на зверей – долго, задумчиво. А потом медленно возвращается взглядом ко мне.

– За хозяйкой моей охотится Кощей, – говорит он серьёзно, и голос звучит предупреждающе. – Доберётся – утащит в Навь. Силён он стал, пока меня не было.

Смотрит на меня испытующе, ждёт реакции.

Крепко сжимаю кулаки под платком.

– Боишься? – спрашивает он мягче. – Вольна уйти. Обратный путь покажут звери. Не держу тебя здесь силой.

– Нет, хозяин! – твёрдо заявляю я, и голос звучит увереннее, чем ожидала. – С тобой останусь! До весны…

Не хочу уходить, да и зиму кто-то защитить должен. Морозко улыбается – тепло и как будто с облегчением.

– Добро, – наконец заявляет он. – Только из терема больше ни ногой, пока не разрешу.