Глава 5. Чудный терем

Будит меня звук капели.

Тихий, мелодичный – кап, кап, кап – будто где-то тает снег.

Просыпаюсь медленно, с трудом разлепляя веки, и первое, что вижу – терем… не иначе как растаял. Стены теперь не ледяные, а бревенчатые, покрытые тонкой резьбой – узорами на манер тех, что рисует иней на окнах. Занавески больше не серебристые, а тканые, из плотного холста, покрытые алыми защитными обережными узорами – кругами, крестами, солнцеворотами.

Откидываю шкуру и вижу, что ледяные деревца над постелью стали искусно вырезанными из дерева опорами, изображающими берёзки – с характерными чёрными полосками на белой коре. Они упираются в деревянный потолок, расписанный под северное сияние – зелёными и голубыми волнами, будто художник запечатлел саму магию неба.

А ещё в доме по-настоящему тепло. Пахнет деревом, сушёными травами и ягодами, дымом от очага – как в избушке Агафьи. И уютно. Так уютно, будто попала не в терем духа зимы, а в дом к любящей бабушке.

Протираю глаза, не веря увиденному, и тут же начинаю расстёгивать на себе шубу – слишком жарко в ней.

– Поторопись дров-то подбросить, – звучит голос как будто из ниоткуда, хриплый, недовольный.

Едва не подскакиваю от неожиданности.

Уже успела встать на пол и сбросить валенки, стою в одних вязаных носках и оборачиваюсь во все стороны, обращаясь к пустому пространству:

– Кто тут? Кто это сказал?

Из угла, из-за резной опоры, выбирается маленький старичок.

Не выше моего колена, в сером балахоне, с длинной седой бородой, спутанной и всклокоченной. Лицо морщинистое, глаза маленькие, но острые, как у птицы.

Взвизгиваю – не могу сдержаться.

Старичок хмурится, сводя брови на переносице.

– Али про домовых духов не знаешь? – спрашивает он недовольно, скрестив руки на груди.

– Знаю, – признаюсь я, стараясь отдышаться. – Ты домовой. Но в тереме у Морозко…

Домовой щурится, глядя на меня оценивающе.

– Раз есть дом, то и домовому духу быть, – говорит он так, будто объясняет очевидное. – Давай, хозяюшка, поспешай. Огонь погаснет – всё тут снова ледяным станет. И ты с ним заодно.

Это заставляет меня немедленно двинуться к лестнице.

Спускаюсь вниз, домовой семенит впереди, показывая дорогу – быстро, несмотря на короткие ноги.

Всё вокруг – и лестница, и хоромы – деревянное, тёплое, живое. Украшено дарами зимы – изображениями ягод рябины и калины, инея, звериными мордами: волка, медведя, оленя, вырезанными на опорах. Тут всё строго и красиво одновременно – без излишеств, но с вкусом и мастерством.

Очарована этой красотой, не могу оторвать взгляд.

Домовой указывает мне на очаг, когда мы спускаемся в главный зал.

Он не совсем похож на обычную русскую печь – шире, больше, устроен по центру комнаты, как сердце дома. Видно, что поленья в очаге почти прогорели, остались только тлеющие угли, едва светящиеся красным. Но рядом в поленнице ещё много дров – в основном берёза, такая же белая и чистая, как сам терем. Печь украшена синими рунами и узорами на манер инея – древними знаками защиты и силы.

Подбегаю к очагу и швыряю в него полено – большое, тяжёлое.

Пламя вскидывается белым снопом искр, взлетает к потолку, но принимает жертву, обхватывает полено языками огня. В тереме становится заметно жарче почти сразу – тепло расползается по комнате, согревает воздух.

Распрямляюсь и оглядываюсь по сторонам, наконец получив возможность рассмотреть всё как следует.

Как здесь красиво! Строго. В чём-то по-военному, по-княжескому. В соседнем зале – он большой, высокий, явно предназначенный для собраний дружины – стоит настоящий трон. Резной, из тёмного дерева, украшенный изображениями северного сияния и волчьих голов. На стенах висит оружие – шлемы, исписанные морозными узорами, кольчуга с панцирем, мечи разной длины, копья с резными древками, щиты с изображениями волков и снежинок. Повсюду разбросаны белые волчьи шкуры, на стенах наведены узоры – явно защитные, обережные.

В остальной части терема всё менее торжественно, более по-домашнему. Видно, что терем обставлен богато – резная мебель, добротные ткани, красивая посуда на полках – но и с любовью, с заботой о том, кто здесь живёт.

– Принимай хозяйство, – говорит мне домовой, глядя снизу вверх своими острыми глазками. – Домой отправишься, наградит тебя Морозко. Как всех баб награждал.

Улыбаюсь, киваю, понимая, что мне будет за радость ему послужить, позаботиться об этом удивительном доме.

И тут вдруг вспоминаю слова Ивана – что служба у Морозко и опасна, и трудна. Что не все бабы справлялись. Что Марфе он подарил сундук с воронами за её злобу.

Улыбка сползает с лица.

Домовой в это время исчезает – просто растворяется в воздухе, будто его и не было.

– Погоди, дедушка! – кричу я и бросаюсь на кухню – небольшое помещение сбоку, где стоят лавки, полки с припасами, кадки.

Ищу веник, потому что помню из сказок, что домовые часто живут именно там.

Наконец нахожу его в углу – старый, потрёпанный берёзовый веник. Осторожно приподнимаю.

Домовой возникает на столе рядом со мной – внезапно, без предупреждения.

Отшатываюсь, роняя веник.

– Чего надобно? – на сей раз он явно рассержен, брови сведены, губы поджаты.

– Скажи мне, дедушка, что я делать должна? – выдыхаю я.

Домовой обводит взглядом хозяйство – кухню, полки с припасами, окна, сквозь которые виден лес.

– Что прикажет тебе хозяин, то и будешь делать, – говорит он просто. – Просильщиков его с жалобами принимать. Это в основном зверьё лесное. Дружину потчевать.

Не могу сдержать улыбки. Так у Морозко есть дружина? Хотя, если подумать, один он с навью не справился бы – волки, совы, всё это его воины.

– Хозяйство в порядке держать, – добавляет домовой.

– Так что же в этом сложного? – всплескиваю я руками, искренне не понимая.

Домовой смотрит на меня с подозрением, как на человека, который чего-то важного не знает, что-то упускает.

Скрещиваю руки на груди и добавляю:

– Другие бабы говорят, что никому такой работы не пожелают.

– А трогать его нельзя, – вдруг выдаёт домовой, и голос звучит серьёзно, предупреждающе. – Холод для живой бабы – погибель. Всё, к чему прикасается Морозко и дружина его, смерть несёт для человека. Вот почему. За зиму любая баба тут такого страха натерпится, что иных выпроваживал я седыми по весне.

– Что, правда? – удивляюсь я.

Мне-то прикосновения Морозко тёплыми показались. Совсем не холодными. Даже наоборот – согревающими.

Домовой смотрит на меня с прищуром и выдаёт недовольно:

– А то не веришь?!

Молчит секунду, потом добавляет:

– Была тут одна дурочка. Влюбилась.

Вдруг соображаю:

– Настенька?

Напоминание о ней заставляет домового поморщиться, будто от боли.

– Может, и она, – бурчит он. – Ни на шаг от хозяина не отходила. А он… тоже дурак дураком! – домовой в сердцах всплескивает руками. – Сколько на свете живёт, сколько землю топчет! А поверил, что любовь смертную девчонку убережёт. Захотел забрать её на север, в свои владения.

Аккуратно присаживаюсь за стол, подкладываю руку под голову, слушая внимательно.

– И что было дальше? – ласково спрашиваю я.

Домовой хмурится, отводит взгляд.

– Замёрзла дурочка, замёрзла! – голос звучит горько. – Он вьюгой обратно обратился, как и должно, и всю весну, лето и осень её оплакивал – ничего из посевов у крестьян не взошло. Случился голод. Но это ещё и ладно. Дал он обет больше смертных в терем не звать. Даже не взглянул на новую хозяюшку – сразу бах и сундук ей воронов!

Замираю, глядя на домового.

– Зачем он это делает? – произношу я тихо.

– Хозяюшка зачем ему нужна или жениться зачем захотел? – ворчит домовой.

– И то, и другое.

– Тебе бабы в деревне не рассказывали? – вкрадчиво спрашивает дед.

Развожу руками:

– Так я не здешняя. Расскажи, дедушка, я тебя молоком тёплым угощу, – улыбаюсь я.

Тот машет рукой:

– Да ты его даже не знаешь, где взять.

С этими словами садится на край стола, потом поднимает голову, смотрит на меня и говорит с прищуром:

– Каждую ночь миску оставляй. Тогда открою тебе его секрет.

Киваю серьёзно:

– Договорились.

– Суть у него – вьюга, буран, – начинает домовой, и голос становится тише. – И только очаг живой его в человека превращает.

Быстро смотрит на очаг в соседней комнате, где пылает огонь.

– Но не может Морозко коснуться огня. Иначе испарится, облачком обернётся. Для того ему живая девушка и нужна: чтобы дрова вовремя подкладывала.

– А если не будет её? – вмешиваюсь я.

– Метелью рассыплется, – домовой хитро щурится. – Видела ты это уже, волки сказывают.

Отвожу глаза, вспоминая, как Морозко действительно материализовался из метели прямо передо мной в лесу. Только я тогда ещё не подкладывала в очаг дрова, я просто… ему приказала показаться. И он показался.

– А так как он природою Явь от Нави зимой охранять поставлен, нельзя допустить этого, – серьёзно говорит домовой. – Когда он метелью оборачивается, то ни колдует, ни думает. Чуть совсем Кощею землю не отдал. Хорошо, за ум взялся. Интересно, что же надоумило-то дурака?

С этими словами домовой собирается спрыгнуть со стола.

– Погоди! – говорю я быстро. – А почему он захотел жениться на Настеньке, если знал…

Домовой поворачивается, глядя на меня одним глазом.

– Знал, не знал… – бормочет он. – А хочет настоящим сделаться. Иначе он ни говорить не может, ни есть, ни спать. Только выть, да ломать. Рожаница ему ещё в начале его века нагадала, что не вечно ему бурей на севере носиться, покуда весна с летом веселятся. Получит он за свою службу и дом, и любовь. Найдется для него баба – и вот тогда он навсегда останется в человеческой форме.

Сердце подпрыгивает в груди.

– То есть… он подумал, что нашел девушку из пророчества?

– Подумал, – поправляет домовой. – Да ошибся. Теперь вот зарекся искать.

Обхожу терем, разглядывая всё – резные опоры, обережные узоры на стенах, оружие в тронном зале, аккуратно сложенные припасы на кухне. Всё здесь продумано, всё на своих местах, и чувствуется, что дом этот живой, несмотря на то что хозяин – дух зимы.

И вдруг слышу звук рога.

Протяжный, торжественный, разносящийся по всему лесу.

Интуитивно бросаюсь к одному из окон, в тронном зале, выходящему на поляну перед теремом. Хоть стекло и затянуто тонким инеем, всё равно можно разглядеть, что происходит снаружи – как из леса, один за другим, перед теремом собираются лесные жители и кланяются.

Олени с ветвистыми рогами, лоси, волки, лисы, зайцы, песцы – все выходят из чащи и выстраиваются полукругом.

Снег в это время начинает падать спокойнее, медленнее, будто сама природа затаила дыхание.

И из снежных вихрей появляется Морозко.

Он верхом на белом коне – на одном из тех, что были запряжены в сани. Только теперь конь выглядит самим воплощением метели, его ноги словно не касаются земли, парят над снегом. Бубенчики на упряжи тихо позвякивают. Грива вьётся по ветру, развевается белым шлейфом. Очень красивый и статный.

А Морозко в шубе, украшенной серебряными узорами, с ледяным посохом в руке выглядит так, что глаз не отвести – как древний князь, как воин-богатырь из былин.

– Ну встречай хозяина, – раздаётся позади спокойный голос.

Оглядываюсь и вижу домового.

Старичок перебирает бороду и усмехается хитро:

– Он, поди, не ожидал.

Снова поворачиваюсь к окну и вижу, как Морозко бьёт посохом о землю – один раз, резко. Снег мгновенно прекращает падать. Солнечный луч пробивается сквозь тучи, пробегает по его владениям, освещая поляну ярким светом. И мне кажется, что я действительно читаю удивление на его лице, хоть он и далеко.

Выглядит он сейчас как могучий воин, вернувшийся в свою ставку после битвы – просто потрясающе.

Мне вдруг становится неловко, что я в простой деревенской рубахе, с распущенными волосами. Расправляю рубаху руками, пытаясь придать себе более пристойный вид.

А потом снова смотрю в окно.

Морозко уже спешился. Теперь очевидно, что лесные жители ему кланяются – не просто собрались, а отдают честь своему господину. Олени и лоси припали на одно колено, склонив головы с их величественными рогами. Волки, зайцы, лисы, песцы легли на землю. Птицы кружат над его головой, создавая живой венец.

Морозко смотрит на них, а потом и сам отвешивает поясной поклон – глубокий, уважительный. Говорит что-то, и хоть я не слышу слов, вижу, как звери внимают каждому его слову.

К нему подбегают животные с дарами – кто-то несёт еловые ветки, кто-то – что-то ещё. Видно, что приветствуют своего хозяина, радуются его возвращению.

Выдыхаю, прижимая руки к груди:

Настоящая русская сказка!

И тут до меня доходит.

– Должна я ему поднести что-то? – спрашиваю я у домового, оборачиваясь. – Хозяин ведь вернулся домой.

Очень хочу послужить ему – просто потому что меня восхитило всё, что я встретила в тереме. Да и понимаю я теперь, кто такой Морозко, как непросто ему было меня приютить после того, что случилось с Настенькой.

Бросаюсь на кухню, вижу там ведро с водой – чистой, холодной. Хватаю большой ковш, зачерпываю воды и бегу к выходу – это первое, что приходит мне в голову. Путник должен воды напиться, когда домой возвращается. Это же обычай.

– Да погоди ты! – несётся вслед встревоженный голос домового.

Но я уже распахиваю дверь в сени, а потом и наружную дверь.

Меня чуть не сдувает потоком холодного воздуха – настолько резким, что перехватывает дыхание. Ледяной ветер как будто бьёт в грудь, заставляя задохнуться. Снег летит в лицо, слепит глаза.

– Оставьте!! – звучит зычный голос Морозко, гулкий и властный.

И вихрь снега мгновенно утихает, будто по команде.

Распрямляюсь, успев согнуться от порыва ветра, и вижу Морозко в окружении женских силуэтов, как будто сотканных из вьюги. Они высокие, стройные, в развевающихся одеждах из снежных хлопьев. Снег кружится под их ногами, и все эти девы смотрят на меня – холодными, недружелюбными взглядами.

Морозко тоже смотрит на меня с удивлением и недоверием – словно не может принять то, что видит. Потом он разминает плечи, касается пальцами своего лба, будто проверяя что-то, и выпрямляется во весь рост.

– Не ожидал я… – голос его разносится над двором, и все оборачиваются ко мне, – что прикосновение посоха выдержишь.

Понимаю, что домовой был прав. Я должна была умереть, замёрзнуть, когда схватила тот посох в лесу.

Морозные девицы в это время начинают шуметь наперебой, снег под их ногами взлетает в воздух вихрями:

– Что за девица?

– Никаких больше хозяюшек…

– Как оказалась?

– Откуда пришла?

Их голоса долетают до меня – звонкие, холодные, недовольные.

Морозко останавливает их единым движением руки – властным, не терпящим возражений.

– Ты же обещал! – успевает крикнуть одна из дев, самая смелая.

– Гостья то моя! – голос Морозко звучит зычно и властно, раскатывается над поляной. – И не посмейте её тронуть!

После этого Морозко уверенным шагом двигается к терему, поднимается на крыльцо. Встаёт передо мной, всего в шаге. Испытующе смотрит на меня, и я чувствую, как руки от холода уже одеревенели, пальцы почти не слушаются.

Протягиваю ему ковш, чувствуя, как вся поляна замерла. Все – и звери, и морозные девы, и даже ветер – как будто ждут чего-то, чего я не понимаю.

Наконец Морозко берёт ковш у меня из рук – медленно, осторожно, будто боится коснуться моих пальцев – и жадно пьёт. Запрокидывает голову, пьёт долго, до дна.

Обращаю внимание на то, что его щёки покрыты румянцем – лёгким, но заметным. И снова ощущаю, как от него исходит жар – настоящее тепло, несмотря на то что он дух холода.

Почему только его зовут умерщвляющим духом холода, если от него такое тепло?

Над теремом хлопает крыльями сова – та самая белая, что сидела внутри на полке.

– Быть пиру! Быть зиме! – доносится её клёкот до меня, торжественный и радостный.

После этого Морозко утирает рукавом губы, но я вижу, что он явно чем-то недоволен или смущён. А собравшиеся всё ещё чего-то ждут, смотрят на нас обоих, затаив дыхание.

Что я сделала не так? Или, наоборот, сделала что-то очень важное, сама того не понимая?

Морозко прищуривается, и взгляд его становится острым, как лезвие ледяного меча. Говорит строго, властно, так что голос разносится по всей поляне:

– Не должно быть пиру без хозяюшки.

Сказав это, он оборачивается назад, к снежным девушкам, и я вижу, как они замирают на мгновение.

А потом взрываются.

Они обступают нас с Морозко, кружат вокруг, их голоса сливаются в один протяжный вой, похожий на завывание вьюги:

– Ну коли не хозяюшка, пусть отпускает нашего жениха назад!

Девушки кружатся всё ближе, снежные хлопья их одежд почти касаются меня, но тронуть не решаются – видно, боятся ослушаться приказа Морозко.

– Не хочет он быть в вашем мире! – кричит одна, указывая на меня обвиняющим жестом.

– Умаялся Явь защищать! – вторит другая.

– А что в награду? – третья разводит руками, и снег взметается столбом.

– Упрёки да придирки!

– Или же к нам! – одна из девушек, самая смелая, с длинными ледяными волосами, протягивает руки к Морозко, и голос её звучит почти умоляюще. – Сними свой человечий наряд! Вернись к нам! Будешь снова свободен!

Вдруг пугаюсь – по-настоящему пугаюсь – что они и впрямь уговорят Морозко снова сделаться ледяным вихрём, раствориться в метели и больше никогда не вернуться в человеческую форму. Интуитивно заглядываю ему в глаза, ища там ответ – что он выберет?

Глаза Морозко блестят льдом – холодным, пронзительным синим. И при этом они очень притягательные, завораживающие, как северное сияние в ночном небе.

Он смотрит на меня – долго, внимательно.

А потом резко стучит посохом об пол крыльца, отчего по доскам бегут ледяные искры, рассыпаются во все стороны, звеня:

– Уймитесь, метелицы! – голос гремит как гром. – Быть пиру!

Не задерживаясь больше, не оборачиваясь к снежным девам, Морозко проходит мимо меня в терем – широким, уверенным шагом, как воин, не сомневающийся в своём выборе.

А метелицы рассыпаются снежными вихрями – одна за другой превращаются в облака белой пыли, взлетают в воздух и уносятся прочь в лес, оставляя только след холодного ветра.

Моё сердце пропускает удар.