Глава 4. Хозяйка очага

Помню смутно, как Морозко усаживает меня около очага – огромного, сложенного из ледяных блоков, которые переливаются голубоватым светом. Трясет меня за плечи – не больно, но настойчиво, пытаясь привести в чувство. Растирает руки своими ладонями – и его кожа кажется мне горячей, почти обжигающей после того холода, в котором я побывала.

Это странно, невозможно даже, но его прикосновения действительно согревают, будто он не дух зимы, а живой человек с горячей кровью в жилах.

Кажется, и его самого это начинает разогревать – я вижу, как на лице появляется лёгкий румянец, как дыхание становится чуть учащённым. Морозко резко сбрасывает шубу, оставаясь в одной звенящей серебристой кольчуге, накинутой поверх расшитого серебром синего бархатного кафтана. Кольчуга позвякивает при каждом движении, создавая мелодичный металлический звук.

Над головой вдруг раздаётся хлопанье крыльев – резкое, громкое – и я слышу имя, произнесённое нечеловеческим голосом:

– Морендар!

– Не до тебя! – огрызается Морозко, даже не поднимая головы, продолжая растирать мои руки.

Пахнет от него зимней свежестью – чистым снегом, морозным воздухом, хвоей – и это приятно, неожиданно приятно, вопреки всей логике.

Вдруг меня посещает совершенно неуместная мысль: как приятно было бы спать с ним в одной постели летом – это же живой кондиционер для белья! Всегда прохладно, всегда комфортно.

И именно эта абсурдная мысль приводит меня в чувства окончательно. Я чуть отстраняюсь от него, краснея от собственной глупости.

Морозко, кажется, только этому и рад – отпускает мои руки и отстраняется.

– Брось полено! – требует он, указывая на ледяной очаг перед нами.

– Да там же лёд, – удивляюсь я, оглядываясь на конструкцию из прозрачных блоков.

– Не спорь, – упорствует Морозко, и голос звучит так серьёзно, так непреклонно, что я понимаю – шутить он не намерен. – А бросай. Если я что прикажу, ты слушаться должна!

Звучит очень серьёзно, почти угрожающе. Замечаю, что брови у него сходятся на переносице, создавая суровую складку, и решаю не перечить – по крайней мере, пока.

Только тут осознаю, что всё это время сижу у него на коленях, прижатая к груди его сильными руками. Оглядываюсь и вижу, что у очага сложены – кто бы мог подумать – ледяные поленья. Настоящие поленья, только вырезанные изо льда, с имитацией коры и сучков.

Морозко смотрит прямо на них и одобрительно кивает, давая понять, что я правильно поняла.

Всё это кажется мне какой-то неуместной шуткой, абсурдом – как можно зажечь огонь из ледяных поленьев? Но вспоминаю про то, что этот мир пронизан первобытной магией, что здесь действуют другие законы, не те, что в моём двадцать первом веке. Поэтому тянусь за одним из поленьев – оно холодное под пальцами, скользкое – и кладу его в студёный очаг.

В тот же миг ледяное полено становится деревянным, как будто оттаивает прямо на глазах – кора становится шершавой, коричневой, настоящей.

Замираю, не веря своим глазам.

Морозко шепчет что-то – заклинание, должно быть, мелодичное и древнее – глядя в очаг. И тут же в нём вспыхивает огонь. Настоящий, живой, яркий. Пламя лижет деревянное полено, потрескивает, разгорается всё сильнее.

Холодный ледяной свет в тереме постепенно сменяется тёплым оранжевым свечением от огня, и сразу становится как-то уютнее.

Оглядываюсь по сторонам и шепчу, всё ещё не веря происходящему:

– Оно тут всё не растает?

– Не твоё дело, девица, – отрезает Морозко, поднимаясь на ноги и отряхивая кольчугу. – Ложись на постель, да спи, грейся. А мне дозором лес обходить пора.

Он смотрит наверх, и я следую за его взглядом.

На ледяной полке, высоко под потолком, сидит белая сова – огромная, с пронзительными жёлтыми глазами, похожими на два солнца в снежной буре. Это она клекотала то имя? «Морендар» – что это значит? Имя самого Морозко? Или что-то другое?

Сова распахивает крылья – широкие, мощные, почти в два метра размахом – и топорщит перья, явно взволнованная чем-то. Мне кажется, что так она передаёт какое-то сообщение своему господину, какую-то важную информацию, которую я не могу понять.

Морозко снова берёт меня на руки – на этот раз без предупреждения, просто подхватывает, как будто я ничего не вешу. Я вздрагиваю от неожиданности, но не сопротивляюсь, слишком устала для этого.

Мы поднимаемся вверх – по ледяной лестнице, которая, как ни странно, совсем не скользкая под его ногами. Каждая ступень светится изнутри холодным голубым светом, создавая ощущение, что мы поднимаемся по застывшему водопаду.

Спальня находится в башне – просторной, с высоким потолком. Пол застлан искрящимся снегом, который почему-то не тает и не холодит ноги, а выглядит как мягкий белый ковёр. Ложе целиком вырезано изо льда – огромное, широкое, устланное белыми волчьими шкурами, которые выглядят невероятно тёплыми и мягкими. Над ним склоняются ледяные деревца на манер полога – тонкие, изящные ветви, покрытые инеем, создающие подобие кружевного навеса. А ещё выше, сквозь прозрачный ледяной потолок, видно небо, по которому пробегает северное сияние – зелёные и синие волны света, танцующие в вышине.

В башне три больших окна, забранные серебряными занавесками, которые выглядят словно застывший иней – тонкие, полупрозрачные, переливающиеся в свете сияния. Должно быть, на этом ложе можно лежать и смотреть во все стороны, обозревая весь мир вокруг.

Замечаю, что башня приподнимается над лесом – мы находимся высоко, выше верхушек самых высоких елей. Отсюда, из этих окон, как будто можно видеть все окрестности, каждое движение в лесу внизу. Морозко именно этим и занимается, уложив меня на постель – стоит у одного из окон, всматриваясь в темноту за стеклом, напряжённый и настороженный.

– Жди здесь, – приказывает он, не оборачиваясь ко мне.

Послушно накрываюсь шкурами – они действительно тёплые, мягкие, пахнут зимним лесом. Как ни странно, мне становится теплее почти сразу, и я словно чувствую кожей, как горит скрытый внизу очаг, как тепло поднимается по ледяным стенам, согревая воздух вокруг.

– Встанешь, подбросишь дров в огонь, – напутствует Морозко, наконец поворачиваясь ко мне. – Да не выходи из терема. Слышишь? Ни при каких обстоятельствах.

– Почему? – спрашиваю я, приподнимаясь на локте.

– Разбушевался Кощей, – отвечает он коротко, проверяя что-то на поясе. – Долго меня в человечьей форме не было.

Сказав эти странные слова, Морозко направляется к лестнице.

Только сейчас замечаю, что к его поясу приторочен короткий меч – выкованный, конечно же, из чистейшего льда, но выглядящий острым и смертоносным. Лезвие сверкает в свете северного сияния.

Ещё раз любуюсь им – его прямой спиной, широкими плечами, уверенной походкой. Он грозный и красивый одновременно, как сама зима – суровая, но завораживающая.

Морендар – неужели это его настоящее имя? То, которым назвала его сова?

Под шкурами становится так тепло, так уютно, что веки начинают слипаться сами собой. Согреваюсь постепенно, чувствую, как уходит озноб, как возвращается чувствительность в пальцах рук и ног. Закрываю глаза, удивившись мимоходом тому, что ещё недавно мечтала сбежать из Тридевятого царства, вернуться домой в свой мир, а теперь вот гощу у Морозко в его ледяном тереме, лежу в его постели и чувствую себя… в безопасности.

Интересно, как там Иван? Доехал ли он обратно в деревню? Что рассказал Агафье и остальным?

Где-то вдалеке слышны хлопки крыльев – много крыльев, целая стая. Как будто войско на битву собирается, выстраивается в боевой порядок. На битву с Кощеем.

Это последнее, что я понимаю, прежде чем окончательно провалиться в глубокий, тёплый сон.