Глава 3. Битва с навью

Сани летят по снегу. Всё быстрее и быстрее. Лошади несутся, колокольчики звенят, снег скрипит под полозьями. Ветер бьёт в лицо, щиплет щёки. Я кутаюсь в шкуры, смотрю по сторонам.

Деревня позади. Река – всё дальше.

Вокруг лес. Густой, тёмный, бескрайний. Ели стоят, засыпанные снегом, как великаны в белых шубах.

Оглядываюсь на Ивана. Он сидит прямо. Напряжённо смотрит вперёд. Челюсть сжата.

– Куда мы едем? – спрашиваю я.

– Кататься, – отвечает он коротко.

– Далеко?

– Нет.

Молчание.

Пытаюсь заговорить снова:

– А… а кто вами правит? Где он живёт?

– Берендей. В столице, – отвечает Иван, не поворачивая головы.

– А где столица?

– За лесами. За реками.

– Далеко?

– Далеко.

Смотрю на него. На его профиль. Молодой. Красивый. И вдруг меня осеняет.

– А ты, – говорю я медленно, – часом не Иван-дурак будешь?

Он поворачивается ко мне. Смотрит долго, внимательно.

– Вдовьим сыном меня кличут, – произносит он наконец.

Что-то в груди переворачивается. Вдовий сын. Я в сказке. По-настоящему.

Переваливаюсь вперёд, ближе к Ивану, и выдыхаю:

– А сивку-бурку ты не ловил? Царевну замуж звать не собираешься?

Это вдруг кажется мне невероятно смешным.

Иван хмурится:

– Чего?

Смотрю на него – и замечаю, что он действительно очень симпатичный. Правильные черты, добрые глаза. Конечно! Иван в русских сказках – положительный персонаж.

– А поля-то пшеничные у вас никто не вытаптывал? – спрашиваю я, и голос дрожит от сдерживаемого смеха.

Иван хмурится сильнее. Но в глазах блестит любопытный огонёк.

– Почем знаешь? – вдруг выдаёт он.

Хлопаю его по плечу:

– Конь это волшебный! – и откидываюсь назад на сиденье. – Ночью в колосьях спрячься и жди – увидишь его.

– Тпр-р-ру! – Иван резко останавливает лошадей.

Сани встают. Оглядываюсь. Мы посреди леса. Вокруг – только деревья. Снег. Тишина. Охапка снега падает с ветки на землю – громко, глухо.

Вздрагиваю.

За стволами мне чудятся силуэты. Белые волки?

– Поехали! – говорю я быстро, кладу руку Ивану на плечо.

Но он не шевелится. Смотрит прямо перед собой.

– Не могу, красавица, – бормочет он.

– Что?! – Перевешиваюсь к нему, хватаю за рукав.

– Агафья говорит, Морозкина ты невеста.

Отшатываюсь.

Невеста! Обряд. Белая рубаха. Подарки. Красная лента в косе.

Меня готовили как невесту!

– Если привезу тебя назад, за околицу прогонят, – продолжает Иван, глядя в снег. Он выглядит смущённым. Виноватым. – Сорока тебе на плечо села. А это его знак.

Дышу часто, прерывисто. Сердце колотится.

– Вань, – говорю я, хватаясь за соломинку, – давай я тебя научу, как волшебного коня поймать! Как на Берендеевой дочери жениться! Хочешь? Я все сказки про вас в детстве читала! Знаю, что надо сделать!

Но Иван непреклонен. Сжимает вожжи сильнее. С места не двигается.

– Хорошая ты девушка, – оборачивается он ко мне. – Сердцем чувствую. Но и своих не могу предать. Погибнет деревня.

– Почему? – присаживаюсь на лавку.

Пар вылетает изо рта. Снежок начинает порошить. Становится очень тихо.

– Если Морозко не будет навь отгонять, нас злые духи не пощадят, – говорит Иван медленно. – А чтобы он дозором мог леса обходить, нужна ему хозяйка.

Хозяйка.

Вдруг до меня доходит.

– А что с Настенькой и Марфушей? – спрашиваю я.

Это же ведь тоже из сказки!

Иван молча смотрит на облучок. Потом вздыхает:

– Раз в год к Морозко одна баба всегда отправлялась. Ох, и сложная у него служба! А нрав-то какой! Но каждый раз баба становилась завидной после него невестой – с дарами её Морозко возвращал. За всю ту работу, что делала у него. Кому-то сундуки, полные каменьев дарил, если служба нравилась, а кому-то колечко – если не очень. Пока не отправила к нему злая мачеха свою Настеньку.

– И что? – шепчу я.

– Не захотел он её вернуть. Да жених ейный за ней отправился.

– А потом?

Иван смотрит в землю.

– Уговорили мы Матрёну дочь свою отдать ему, Марфу. Всё же сестрица Настенькина! Не принял её Морозко! И дары наши оставил. А Марфе подарил сундук с воронами!

– Марфа ведь злая… – говорю я тихо.

Иван отрицательно качает головой.

– Не любила она Настеньку, да и только. Ну а потом Агафья ходила к Яге, советовалась…

Вздрагиваю. Баба Яга. Конечно же! Куда же без неё в русской сказке?

– Она-то и сказала, – продолжает Иван. – Одну девку на другую поменять.

– Так что же это, – понимание накатывает волной, – меня Яга сюда вызвала?!

Вспоминается старушка в бутафорской избушке. Значит, это и была Баба Яга. И вернуть только она может. Если я хочу домой – придётся идти к Яге.

– Вылезай из саней, – говорит Иван, поднимаясь. – Я на этом месте утром буду. Не оставлю одну в лесу.

Достаёт из саней шкуры, кладёт их на снег. Потом – свёрток с едой.

– Костер только не разводи – хозяин гневаться будет.

Смотрю на заснеженный лес. Прикрываю веки. Умереть здесь легко. Замёрзнуть – еще проще.

Но я в сказке. А в сказках есть Живая и Мёртвая вода. Есть способ выкрутиться. Надо только продержаться.

– Уважь нас, – виновато говорит Иван, разгружая последнее.

Смотрю на него. На еду, что он оставил.

– Хорошо, – киваю я. – Только и ты меня уважь. Поговорю с Морозко, если он явится. И если меня отпустит, покажешь, как попасть к Бабе Яге?

Иван кивает.

– По рукам! – выдыхаю я.

Он протягивает руку. Я пожимаю её.

Иван садится в сани. Щёлкает вожжами. Лошади трогаются. Колокольчики звенят. Сани уезжают – всё дальше, дальше.

И вот я одна в лесу.

Проходит час. Может, больше. В лесу начинает темнеть, и сумерки наползают быстро, как будто торопятся укрыть мир.

Я уже вытоптала весь снег под елкой, потому что сидеть на одном месте невозможно – слишком холодно, ноги каменеют даже в валенках, которые мне дали в деревне. Приходится ходить туда-сюда, размахивать руками, чтобы хоть как-то согреться. Но снег продолжает валить, густой и мокрый, припорашивает шкуры, которые оставил Иван, засыпает свёрток с едой.

Я с ужасом думаю о том, что ждёт меня ночью. Невольно вспоминаю ролики про выживание, которые смотрела в интернете – как люди умирают от переохлаждения, как замерзают пальцы, как организм постепенно отключается. И всё это пугает меня до дрожи, которая уже не от холода, а от страха.

Вдруг издалека слышится волчий вой.

Протяжный. Голодный.

«Только этого не хватало!» – думаю я всердцах, сжимая кулаки под шалью.

Волки меня попросту сожрут и косточек не оставят! Будь прокляты Иван с Бабой Ягой!

Ведь очевидно, что Морозко не придёт! Возможно, он заморозил насмерть ту Настеньку – раз у него такой отвратительный характер, может быть, не перенёс отказа. Иван ведь ничего не сказал про то, что жених Насти вернулся с ней из леса. Может, они оба теперь – ледяные статуи где-то в этой чаще, а Морозко твёрдо решил уничтожить деревенские посевы просто из злости. Потому что как вообще дух зимы, существо изо льда и холода, может любить людей?

От этих мыслей становится совсем не по себе.

Пытаюсь вспомнить, как Морозко выглядел в детской сказке из книжки с картинками – приятный милый старичок с белой бородой, добрый дедушка, который дарит подарки. Но картинка не приходит. Вместо неё в голове всплывает та открытка – мужчина с холодными глазами, от которого веет властью и опасностью.

И вдруг я замечаю в сумерках что-то странное.

Волки.

Они стоят в отдалении, между деревьями, но не приближаются. Необычные волки – полностью белые, с горящими льдистым светом глазами. Они как будто не особенно интересуются мной. Стоят неподвижно, словно ждут чего-то.

Волки выстраиваются в линию, словно это военный строй, и я застываю, не понимая, что происходит.

А потом сверху пикируют чёрные птицы – огромные, с размахом крыльев больше метра. Они касаются земли – и превращаются в вытянутые тени, которые напоминают кривые человеческие силуэты, но искажённые, неправильные, жуткие.

Один из них носит корону – ржавую, перекошенную.

Другой тащит за собой топор, оставляющий на снегу чёрную борозду.

– Навь… – шепчу я и отступаю назад, спиной прижимаясь к стволу дерева.

Мертвецы.

В это самое мгновение снежок, падавший с неба мягко и тихо, неожиданно превращается в метель.

Резкую. Яростную. Ревущую.

Меня практически швыряет назад порывом ветра, и мне приходится схватиться обеими руками за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть. Снег бьёт в лицо, слепит глаза, забивается в рот и нос.

Едва могу видеть сквозь завесу белого, как волки разбегаются и бросаются на тени. Кусая их, волки рассыпаются снежной пылью – буквально взрываются облаками искристого белого. Но и тени падают в снег, корчатся, исчезают. На них сверху пикируют птицы, которые, как я теперь вижу, состоят изо льда – прозрачные, сверкающие, смертельно прекрасные.

Всё это выглядит грозно и при этом невероятно красиво – как битва стихий, как война между миром живых и миром мёртвых.

Прячусь за деревом, потому что нутром чувствую – насколько опасна навь. Нельзя дать мертвецам себя коснуться. Нельзя.

И понимаю – это Морозко ведёт с ними бой. Не даёт прорваться в мир живых. Может, у него и дурацкий характер, но он свой договор с людьми и природой выполняет чётко, не отступая.

Я совсем окоченела, пальцы не чувствую, щёки онемели, но продолжаю смотреть завороженно. Вижу, как метель бьёт по полчищам теней, как откидывает их назад, к границе миров. Вижу, как за спинами теней поблёскивает голая снежная равнина – пустая, мёртвая, как царство небытия. Но как только метель бьёт по теням – на этом месте снова возникает лес, живой и настоящий.

Очарована силой Морозко.

– Так вот ты какой, – шепчу я, почти не чувствуя ни щёк, ни носа, ни пальцев. – Не разбойник, а воин.

Схватка действительно поражает воображение, но вскоре замечаю – у волков и сов как будто кончаются силы. Они двигаются медленнее, рассыпаются быстрее. А вьюга ревёт уже не так яростно – в ней слышна усталость, надрыв. Вспоминаю, как Агафья говорила мне, что у Морозко кончаются силы, что ему нужна помощь, и если я не помогу – мертвецы прорвутся в мир живых, и всем несдобровать.

Выбегаю из-за ствола сосны, в самую гущу метели, и кричу изо всех сил:

– Где ты?! Покажись!

Почти все мои слова проглатывает вихрь, но они как будто срабатывают как заклинание.

Вихрь перед самым моим лицом сгущается, закручивается – и я вижу мужской силуэт. Он только что материализовался из разрозненных снежинок, сложился из них, стал реальным, плотным – как будто волшебство сработало!

Морозко.

Он в шубе, но она накинута на сияющий белизной доспех – ледяной, сверкающий, будто выкованный из чистого света. Он сильный, красивый, статный, с широкими плечами и прямой спиной. На вид ему не дашь больше тридцати – точно не дед, каким его рисуют в детских книжках. Волосы длинные, белые, заплетённые в боевую косу, как у викинга или древнего воина.

А борется он посохом – длинным, украшенным узорами льда. Посылает в навь порывы ветра, снежные шквалы, которым та почти не может противостоять.

В какой-то момент у Морозко словно подкашиваются ноги – он пошатывается и падает на одно колено в снег, тяжело дыша. Посох выпадает из его руки.

В этот момент на него бросается сразу несколько теней – чёрных, извивающихся, жадных.

Морозко разрывает их голыми руками, швыряет ошмётки тьмы себе под ноги, где они шипят и тают. Но одна из теней укатывает в сторону посох – тащит его прочь, к границе миров.

На неё бросается снежный волк, разрывает на клочки, но и сам рассыпается снегом, оседая на землю белой пылью.

Метель утихает. Становится тише, слабее.

Морозко ищет посох взглядом, но на него снова бросаются тени – ещё больше, целая волна.

Тогда я выбегаю из-за ствола дерева и бросаюсь к посоху, который лежит в снегу в нескольких метрах от меня.

– Не тронь! – голос Морозко сначала похож на рев метели, на вой ветра в ущельях гор, но потом становится человеческим – сильным, звучным, удивительно приятным для слуха.

Пальцы мои подрагивают над посохом, но потом я делаю решающий рывок, хватаю его обеими руками – и вдруг перестаю чувствовать холод.

Совсем.

Метель ревёт, поднимается в небо огромным столбом, и вместе со снегом взлетают тени – все до одной, кружась в воздухе, как чёрные тряпки, пойманные ураганом. Ветер кружит их, потихоньку уничтожая, разрывая в клочья. А затем стихия успокаивается – резко, внезапно, будто кто-то щёлкнул выключателем.

Тени рассыпаются мглой и пропадают в небе, словно их никогда и не было.

Моя одежда растрепана, волосы выбились из косы, шаль сбилась набок. С неба сыплется тихий снежок – мягкий, невесомый. Изо рта вырывается пар.

Смотрю наверх и вдруг пугаюсь, что не увижу больше Морозко – что он исчез в зимней вьюге и больше не покажется. Морозко настоящий богатырь, сильный и загадочный, и он мне… приглянулся. Не могу этого отрицать.

Но тут понимаю, что у меня в руках всё ещё остался ледяной посох.

Холодный. Такой холодный, что руки наконец начинает покалывать – я как будто снова стала человеком, вернулась в своё тело.

Роняю посох вниз, испуганно разжимая пальцы.

И тут из падающего почти стеной снега неожиданно появляется Морозко – высокий силуэт, материализующийся из белого. Он ловит посох на лету, прежде чем тот успевает достигнуть сугроба, и выпрямляется, глядя на меня.

Мы стоим друг напротив друга.

Я смотрю на него снизу вверх – он высокий, намного выше меня. Вижу его вблизи впервые: белые волосы, как будто слепленные из снега, падают на плечи тяжёлыми прядями. Лицо резкое, красивое – скулы высокие, подбородок волевой, губы тонкие. Глаза… глаза холодные, цвета льда, пронзительные. И пар у него изо рта не вылетает. Совсем. Потому что он – не человек.

– Ополоумела? – это первое, что он говорит мне, и голос звучит резко, сердито.

Складываю руки на груди и напоминаю себе о том, что уже слышала про его характер от Ивана и баб в деревне. Ну и не всё то золото, что блестит. Не всякий красивый мужик – приятный.

– Я вообще-то тебе помогла, – отвечаю я, стараясь говорить твёрдо.

Он хмурится, и лицо становится ещё более суровым. Бьёт посохом о землю – один раз, резко – и иней на ветвях деревьев вокруг нас начинает звенеть, будто тысячи крохотных колокольчиков. Это так красиво, так неожиданно волшебно, что я на мгновение замираю и задираю голову.

Над нами, над верхушками елей, вдруг начинает переливаться северное сияние – зелёные и голубые волны света, танцующие в ночном небе.

– Вот это да, – шепчу я, завороженно глядя вверх, потому что никогда не видела северного сияния вживую.

А сейчас оно переливается прямо у меня над головой, как подарок от самой зимы.

– Вот этот посох, – голос Морозко вырывает меня из мыслей, заставляя опустить взгляд, – для любого живого – смерть!

Опускаю голову и смотрю на собеседника, снова отмечая про себя, что он действительно очень, очень красивый, несмотря на весь его гнев.

– Зачем чужое хватаешь? – спрашивает он, и в голосе слышится не только злость, но и что-то ещё. Беспокойство?

– Так ты бы… – делаю шаг назад, не зная, разозлится ли Морозко ещё больше от того, что я скажу, или нет. – Ты бы проиграл… нави.

– А ты? – он делает шаг ко мне. – На что ты рассчитывала?

– Так я же…

Морозко без предупреждения хватает меня за руки, снимает варежку с одной из них и смотрит на побелевшие пальцы, на которых уже проступают тёмные пятна обморожения.

– Замерзла! – выдаёт он, и в голосе звучит настоящая тревога. – Ах!

Всплескивает свободной рукой, явно сердясь – но не на меня, кажется, а на ситуацию. А потом резко свистит – пронзительно, высоко, так, что эхо разносится по всему лесу.

Сначала слышу странный перезвон бубенчиков – тот самый звук, который, кажется, уже слышала, когда садилась в сани перед избой Агафьи. Но теперь к этому ещё добавляется стук копыт – мощный, ритмичный, как барабанная дробь.

На поляну вылетают сани.

Не обычные деревенские, а настоящие волшебные – запряжённые тремя шикарными белыми конями, которые несутся так быстро, что под их копытами взлетает снежная пыль столбом. Они останавливаются перед Морозко и кланяются ему, опуская головы в почтительном поклоне. Их белые гривы стелятся почти до земли, развеваются, похожие на снежный вихрь.

Сани отделаны серебром, которое сверкает даже в сумерках. По бортам вырезаны узоры инея – тонкие, изящные, как кружево. Вся внутренность саней застелена мехами – белыми, пушистыми, выглядящими невероятно тёплыми.

– Полезай! – приказывает Морозко, кивая на сани.

– А… а куда мы поедем? – спрашиваю я, не двигаясь с места.

Это явно его злит ещё больше. Морозко подхватывает меня под локоть – крепко, но не больно – и ведёт к саням, практически волоча за собой.

– В ледышку обратишься, – скрипит он зубами, и я слышу настоящую злость в его голосе.

– Но мне не холодно! – протестую я, упираясь ногами в снег.

– Это потому, что ты почти лёд! – рявкает он, останавливаясь и поворачиваясь ко мне.

И в его глазах я вижу… страх. Настоящий страх за меня.

После этого я слушаюсь и забираюсь в сани сама, не сопротивляясь больше.

Только я забираюсь в сани, укутываясь в меха, как Морозко запрыгивает следом – легко, одним движением, словно не замечая тяжести своего доспеха и шубы. Укрывает меня ещё одним мехом, поправляет, чтобы не было щелей, через которые может пробраться холод. А потом берётся за вожжи и щёлкает ими один раз.

Лошади срываются с места так резко, что меня откидывает назад.

Мы летим.

Буквально летим по снегу, и сани скользят так быстро и плавно, будто под полозьями не снег, а лёд. Деревья мелькают по сторонам, превращаясь в размытые тёмные пятна.

Вдруг понимаю, что глаза у меня слипаются сами собой, будто кто-то тянет веки вниз тяжёлыми гирями. Я уже толком не отличаю, что сон, а что явь – всё смешивается в одну картину, где деревья сами расступаются перед Морозко, склоняются в поклоне, пропуская сани. Поворачиваюсь назад и понимаю, что они ещё и встают обратно на место, как только мы проезжаем, словно живые стражи, охраняющие путь.

«Вот это да», – думаю я, но даже мысли становятся вязкими, медленными.

Смотрю на сильную широкую спину Морозко перед собой – на то, как он держит вожжи, как стоит прямо и уверенно, как белые волосы развеваются на ветру. И понимаю, что не видела ещё никогда такого шикарного мужчины в своей жизни, пусть он и сказочный, пусть и дух зимы, а не человек.

Ложусь на шкуры – просто потому что сил больше нет сидеть.

И тут слышу:

– Не засыпай!

Морозко успевает обернуться и легонько ударить меня по щеке – не больно, но достаточно резко, чтобы я вздрогнула.

– Сомкнёшь глаза и на той стороне окажешься! – гремит он над головой, и голос звучит властно, требовательно.

Приподнимаюсь чуть-чуть, с трудом.

– А я ещё не на той стороне? – шепчу я, и слова даются с трудом, язык не слушается.

Морозко резко оборачивается к лошадям и приказывает, хлестнув вожжами:

– Скорее скачите! Скорей!

Слышу только звон бубенцов – всё громче, громче, сливающийся в одну бесконечную мелодию, убаюкивающую, уносящую куда-то далеко.

И проваливаюсь.

Просыпаюсь, когда сильные руки поднимают меня в воздух – уверенно, осторожно, как ребёнка.

– Ну мама, – шепчу я бессвязно, не понимая, где нахожусь.

Приоткрываю веки и вижу пронзительные синие глаза Морозко, склонившегося надо мной. Какой же он красивый – мелькает мысль в затуманенной голове, прежде чем я успеваю её остановить. Он двигается быстро, сильно, несёт меня на руках, будто я ничего не вешу.

Кони, остановившиеся на какой-то поляне, бьют копытами о снег, нервно перебирают ногами. Слышен звон бубенцов – теперь тихий, успокаивающийся.

И тут я вижу терем.

Целиком сделанный изо льда – высокий, удивительно красивый, с резными башенками и узорными окнами, сквозь которые пробивается холодный голубоватый свет. Но с виду он такой холодный, такой неприступный.

Также вижу белых волков, выглядывающих из леса, окружающего терем со всех сторон. Они сидят неподвижно, как статуи, но глаза их горят тем же ледяным светом.

Невольно хватаюсь за полы шубы Морозко – и чувствую тепло.

Настоящее тепло, исходящее от него, от его тела.

Это кажется мне таким странным, так противоречит здравому смыслу – он же дух холода, существо изо льда, противный всему живому по самой своей природе. Как такое вообще может быть?

Морозко замечает мою реакцию – я вижу, как его взгляд на мгновение скользит вниз, на мои руки, вцепившиеся в его одежду. Он едва не останавливается на пороге терема, замирает, будто раздумывает о чём-то.

Но всё-таки решается и переносит меня через порог.

Внутри всё ледяное.

Стены из прозрачного льда, переливающиеся всеми оттенками синего и голубого. Пол – гладкий, как зеркало, покрытый тончайшими узорами инея. Потолок высокий, с ледяными сводами, на которых висят сосульки, похожие на люстры. Мебель тоже изо льда – лавки, столы, даже что-то похожее на трон в дальнем углу.

Холодно. Очень холодно.

Не спрашиваю, как Морозко собирается меня отогреть в такой-то хоромине – и может быть, именно поэтому работа женщин, приходивших сюда, считалась такой непростой. Выжить здесь, в этом ледяном дворце, рядом с духом зимы – это уже само по себе испытание.

Но молчу, прижимаясь к его груди, чувствуя это странное, необъяснимое тепло, исходящее от него.