Глава 8 — В огне

Вероника

Не знаю, сколько ещё я простояла у кованных ворот, пока до меня наконец-то не дошло, что именно сейчас случилось. Мать меня выгнала. Совсем. И навсегда.

Что я чувствовала? Это была скорее адская мешанина из опустошения, облегчения и страха перед, покрытым мраком, будущим. Теперь я была сама по себе, одиноко стоящей на бесконечной дороге своей жизни. Никому не нужная…

И почему-то именно сейчас, держа в руках побитый временем чемодан, я поняла, что плачу не потому, что моя мама сожгла между нами последний шаткий мост, а потому, что в памяти зачем-то всплыли слова моего самого страшного предателя:

— Я всегда буду рядом, Истома. И больше никому не позволю причинить тебе боль.

Лжецы!

Беспринципные обманщики! Одна меня зачем-то родила, беря на себя обязательство быть матерью, а не просто биоматериалом, хотя заведомо знала, что с треском провалится по всем фронтам. Второй же так проникновенно смотрел мне в глаза, прекрасно осознавая, что каждое его слово просто пшик. Они оба оказались пустышками.

И неважно под каким соусом мне подали всё это дерьмо. Верующая и грешник. Но какой прок от этой веры, если у человека нет совести? Ты можешь хоть до посинения ходить в храм, повязывая на голове платок, жечь свечи и смотреть на иконы со слезами на глазах, взывая к богу, но в чём смысл, если внутри тебя живёт дьявол?

Басов хотя бы не притворялся святым и не прикрывал свои злые умыслы бессовестной отмашкой «на всё воля божья».

А по факту? Те же яйца, только в профиль.

Вывод? Банален в своих ужасающих перспективах — да, я теперь один на один со всем миром, но плюс в том, что и не рядом с теми, кто пытался меня утопить.

А теперь улыбаемся, Вероника, и пляшем!

Я поправила рюкзак на плечах, подхватила чемодан и вновь побрела в сторону автовокзала. Купила билет на последний до города автобус и примостилась в конце салона. Слёз больше не было, лишь зияющая пустота внутри. Чёрная дыра, которая засасывала в себя весь негатив, коим я обросла за свои восемнадцать лет жизни.

Где-то в середине пути, вертя в руках тот самый измятый конверт, который швырнула мне мать, я всё-таки решила его вскрыть. Не из любопытства ради, нет. Я знала, что там ещё один ментальный харчок мне в лицо. А просто чтобы окончательно поставить точку в этом марлезонском балете.

Внутри оказались деньги. Ровно столько, сколько стоил билет до города.

— Мило, — пробормотала я себе под нос и снова заглянула внутрь, вытаскивая из конверта чуть высвеченное фото с до боли знакомым мужчиной, изображённым на нём.

На обратной стороне обнаружилась подпись:

«На память Алечке от Вани».

Место. Дата.

Внизу уже материнской рукой размашисто и с сильным злым нажимом было выведено:

«Знакомься. Твой папаша — Ковалёв Иван Савельевич. Пост сдал — пост принял. Теперь всё к нему».

И номер телефона.

Снова перевернула фотографию и всмотрелась в того, кого не знала и никогда не видела лично. В призрака. В того, кому я тоже оказалась не нужна.

Красивый. Густые тёмно-каштановые волосы залихватски топорщатся в разные стороны в художественном беспорядке. Выразительные тёмные глаза смотрят с прищуром, словно бы рубленый квадратный подбородок говорит об упрямстве и однозначной категоричности, кривая улыбка на одну сторону будто бы смеётся надо мной. Он сидит на набережной, в его руках гитара, а в белоснежных зубах хулигански зажата сигарета.

Я была почти точной его копией. Только ростом удалась неизвестно в кого. Мать и отец были высокими людьми, а я так — полутораметровая коротышка.

С усталым вздохом я убрала снимок отца в конверт, закидывая его в рюкзак, и тут же задумалась. Ну и зачем та женщина, что звалась моей матерью, сунула мне под нос этого человека, который всегда был мне чужим? С чего она вообще взяла, что я найду причину, по которой буду звонить ему? Да и почему он должен вести со мной светские беседы, если отказался от меня и никогда не проявлял интереса к кусочку крови и плоти, который же сам и породил?

Бред.

Отмахнулась от всей этой абсолютно абсурдной чепухи и вперила пустой взгляд в окно, за которым уже мелькал пригород Краснодара. Впала в какой-то глухой ступор без каких-либо мыслей. Просто я. Просто девочка, которая наконец-то начинает жить.

Я словно бы домашний эльф, который обманом вынудил хозяина подарить мне потёртый и вонючий носок.

Свободна…

В общежитие явилась уже под занавес дня. Девчонки в комнате смотрели какой-то фильм на ноутбуке и уплетали за обе щеки лапшу быстрого приготовления.

— О, привет! Есть хочешь?

Я кивнула, и мне тут же достали с полки коробочку, разводя её содержимое крутым кипятком.

— Вероника, так? Иди сюда, садись вот тут, — освободили мне место с угла стола.

— Спасибо.

— Ты у нас, как и Варька, с костюмерного? — девчонки поставили фильм на паузу и принялись атаковать меня вопросами.

— Ага.

— Юдашкина мечтаешь переплюнуть или на завод кроить пойдёшь?

— Ну, — чуть замялась я и покачала головой, — вообще, я бы хотела открыть ламповый бутик, где бы могла продавать готовую одежду из собственных коллекций и шила на заказ. А там уж как пойдёт, конечно.

В грудь ударила ментальная кувалда всех моих жизненных разочарований, и я решила добавить.

— Но бог любит посмеяться над нашими планами, верно? Поэтому, пусть будет завод, — широко улыбнулась я, а девчонки и вовсе рассмеялись. — Всю жизнь мечтала пахать от зари до зари и шить пододеяльники. Да!

— А ты смешная, — хмыкнула Варька.

— Да, жизнь научила меня на всё смотреть с юмором, — выдала я и принялась жевать свою лапшу, не чувствуя химического вкуса и запаха.

Девчонки оказались вполне себе адекватными, без королевских замашек. Выделили полки для моих нехитрых вещей и подсказали несколько лайфхаков, чтобы не оплошать при походе в общую душевую и кухню. А ещё поделились информацией, что в несколько мест неподалёку от общаги на неполный рабочий день и выходные ищут студентов.

Я тут же зацепилась за несколько вакансий и уже на следующий день планировала попытать удачу на этих направлениях. Деньги мне были нужны просто позарез, ведь в кошелёчке осталось всего лишь несколько мятых банкнот от матери и ещё столько же ранее сворованных у неё же. Мне надо было на что-то жить. И есть. А сейчас у меня даже куска мыла не было, не говоря уже о большем.

Все выходные я провела за поиском подработки и даже немного преуспела на этом поприще. Мне точно сказали «да» в компании, которая занималась выгулом и передержкой собак, обещая почасовую оплату день в день. Невесть что, но уже умереть от голода мне не грозило.

Также я решила вытащить из телефона сим-карту с тарифом «родительский контроль» и швырнуть её в урну. А затем я купила себе другую и с новым номером, ставя окончательную точку на истории моей прошлой жизни.

И вот наконец-то наступил понедельник. Пора было бежать на пары и начинать усердно грызть гранит науки. Всё складывалось отлично, и материал давался мне максимально непринуждённо. Ребята в группе оказались компанейскими и состояли из девчонок на девяносто девять процентов. Мне всё нравилось, и я буквально порхала из аудитории в аудиторию, а потом до самого глубокого вечера окопалась в библиотеке.

Но сердце моё забилось чаще, когда я всё-таки засобиралась домой. Стоило мне только выйти на крыльцо, как от проезжей части я услышала непрерывный вой сирен пожарных машин.

— Это общага горит, — крикнул кто-то из ребят, сидящих на лавочке, и сердце в груди треснуло от страха.

— Какая?

— Девчачья…

Я тут же со всех ног бросилась в сторону моего нового временного дома, но уже через несколько минут замерла как вкопанная, зажала рот ладонью и беззвучно закричала, чувствуя, что по щекам катятся солёные капли.

Потому что я видела, как полыхает почти весь четвёртый этаж здания. Именно там, где находилась моя комната и все мои вещи…

— Боже, нет!

Вероника

Глотая слёзы и всхлипывая, я побежала дальше, ища глазами хоть кого-то знакомого. Одногруппница Варька, раскачиваясь из стороны в сторону, рыдала на лавочке. Вся почерневшая от копоти, она только отчаянно смотрела на огонь и без конца причитала:

— Что же теперь будет?

Меня тоже интересовал лишь этот вопрос.

Пропустив через себя миллионы секунд и разрывающую душу неизвестность, я чуть выдохнула, увидев появившихся представители вуза, которые усадили почти весь корпус нашего общежития по автобусам и куда-то повезли, упрашивая не волноваться и держать себя в руках.

Спустя минут десять нас доставили к какому-то хостелу, где расселили по шесть человек в одной комнате, обещая уже завтра предоставить что-то более подходящее. Ночь мы с Варькой не спали. Она плакала, а я лишь слепо уставилась в потолок, а потом подняла руку и показала смачный фак небу.

— Смешно тебе, да? — прошептала я в темноту, обращаясь к тому, кто вольготно устроился на облаках и в который раз потешался за мой счёт. — Ну ничего, ничего. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

Затем повернулась набок, накрылась подушкой с головой и приказала себе спать. Как там говорили в сказках? Утро вечера мудренее? Вот-вот!

Но наутро ситуация не разрешилась, а, кажется, ещё больше зашла в тупик. Нас до конца пар кормили завтраками и только во второй половине дня согнали пострадавших в огромную аудиторию и принялись рассказывать душещипательную историю о том, что разместить нас где-то прямо сейчас не представляется возможным. Точнее, места есть только для студентов-сирот. Остальным же предложили пока пожить в том хостеле, который нам уже предоставили.

— Тем более, — вещал кто-то из администрации института, — вуз выбил для всех вас скидку на проживание, так что койко-место в сутки обойдётся вам в сущие копейки. Это действительно большая удача и условия там более, чем приемлемые. А уж после новогодних каникул мы отремонтируем корпус, и вы все вернётесь в обновлённые комнаты.

Копейки…

Кто бы мне ещё с этими копейками помог. Но доказать в деканате, что я по факту тоже стопроцентная сирота не представлялось возможным. А между тем все студенты вокруг радовались, что повезло отделаться малой кровью. Я же ломала голову о том, где я буду брать ежедневно сумму, которой у меня не было, ведь последние деньги я ещё вчера спустила на тетради и другие канцелярские принадлежности, нужные мне по учёбе.

А теперь и их нет. Всё сгорело в огне.

И это я ещё не знаю о судьбе своих документов. Вот будет счастье, если мне ещё и паспорт придётся восстанавливать. Просто жесть!

— Причиной возгорания пожарные назвали неисправность электропроводки, так что студентам, проживающим в комнате, которая вспыхнула и полностью выгорела, будет в ближайшее время выделена денежная компенсация, — говорящая с трибуны женщина называет сумму, и вся аудитория начинает гудеть, завидуя тем, чьи вещи были полностью уничтожены огнём.

Она перечисляет фамилии, и я отчего-то жалею, что в этом списке нет меня. Плевать на мои вещи, там ничего особо ценного и не было, но как бы мне сейчас пришлась кстати это поистине огромная сумма. Я бы могла оплатить хостел на полгода вперёд и забыть о работе, полностью концентрируясь на учёбе.

Но судьба в очередной раз посмеялась мне в лицо.

— Врут про сроки, — прошептала сидящая рядом Варька.

— Что? — встрепенулась я.

— А то! — набычилась она и недовольно поджала губы. — В прошлом году горела общага у аграрки, так там тоже обещали в считанные месяцы отремонтировать пострадавшие комнаты, а на деле всех завтраками кормили целый год. Представляешь? Год!

— Год, — прошептала я обескровленными губами и в изнеможении прикрыла веки, не понимая, что буду делать и у кого просить помощи.

После собрания нам позволили наведаться на пепелище, так как многие комнаты оказались нетронуты огнём, зато были безнадёжно испорчены пеной и гарью. Всё мало-мальски уцелевшее снесли в подсобку и оставили, подписав номера комнат.

Тут нашёлся и мой чемодан с документами и почти вся одежда, которая требовала стирки.

— Возможно, и не всё потеряно, — вздохнула я, а затем потолкала все свои пожитки в чемодан и покинула общежитие.

А дальше пустота…

Что делать? Куда идти? В кармане кот наплакал и мне не хватит этих жалких крох даже на то, чтобы переночевать ночь в том хостеле, что так удачно нам выделил институт. Я села на скамейку и захлебнулась от паники. Лёгкие просто застопорились, не давая мне возможности, ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Застонала. До крови прикусила щеку изнутри, а затем мысленно влепила себе звонкую пощёчину.

— Я не тряпка!

Да, у меня сейчас не было ничего, кроме жизни. Но я не могла просрать последнее. Я была обязана выгрести из этого дерьма во что бы то ни стало.

Потянулась к чемодану и в его недрах отыскала тот самый измятый конверт. Открыла его и достала лежавшую внутри фотографию. Покрутила её в руках, а затем, смирившись с неизбежным, взяла телефон в руки.

Нет, конечно, был ещё один выход — просить помощи у матери. Вернуться, кинуться ей в ноги, уповая на прощение и поддержку. И я, наверное, так и поступила, держа в уме хотя бы один процент из ста, что она действительно мне поможет. Да, поругается. Да, обложит санкциями. Да, поорет и прокомпостирует мозги на всякий лад. Но, в конце концов, смягчится, обнимет и скажет:

— Доченька, ну конечно, я тебе помогу. Ведь я же твоя мама и хочу для тебя всего самого лучшего.

Но моя мать не хотела для меня лучшего. Она считала, что я испортила ей всю жизнь и мечтала отплатить мне тем же. Это была её цель — максимально изговнякать мне судьбу, с мазохистским удовлетворением взирая на то, как я мучаюсь. И неважно, что именно будет причиной моих мытарств: монастырь или вечные побегушки при больной бабке. Главное одно — украсть у меня молодость и перспективы, так же как однажды я сделала это с ней.

А потому мне оставалось только одно — постучать в ту дверь, которая до этого дня всегда была для меня закрытой.

— За спрос не бьют, — прошептала я себе под нос и принялась нажимать на кнопки, вбивая в телефоне номер своего биологического отца.

Пропустила испуганный удар сердца, а затем всё-таки нажала на дозвон.

Всё, назад дороги нет…