Глава 9 — Вся наша жизнь — игра

Вероника

Гудки потусторонними силами рвут мои барабанные перепонки. Сердце трусливо сбегает в пятки и там трескается, а затем и вовсе крошится в пыль от робости, страха и отчаяния. Ведь это последняя для меня инстанция. А дальше что? Паперть? Ну такое…

Хотя, это всё равно лучше, чем вернуться в посёлок к матери.

— Слушаю, — прицельным выстрелом прямо в голову бьёт мне басистый, словно бы прокуренный мужской голос.

— Здравствуйте, — бормочу я, но понимаю, что меня почти неслышно, прокашливаюсь и ещё раз громко повторяю приветствие.

— Кто это?

Боже, как вообще это делается? Язык наливается свинцовой тяжестью, в черепной коробке мозги превращаются в труху. Не одной мысли как, а именно что говорить моему отцу так, чтобы он вдруг захотел меня слушать.

— Меня зовут Вероника и я…

— Откуда у вас мой номер? — грубо перебивает меня мужчина, и сердце за рёбрами врубает сирену, предупреждая меня о том, что я шагаю по чересчур тонкому льду.

— От мамы.

— Что? — по его голосу слышно, что он злится и вообще уже находится в шаге от того, чтобы положить трубку, предварительно послав меня на развесёлые буквы.

— Моя мама дала мне ваш номер, Иван Савельевич.

— Чётко и по делу, девушка. У вас десять секунд, чтобы объяснить цель своего звонка, в противном случае я просто положу трубку. Время пошло.

Я тут же сглотнула горький ком, забивший глотку, и смахнула со щеки одинокую слезинку. Потому что понимала — мне вновь не рады. Но самое поганое было то, что мне в очередной раз светило протягивать руку в просительном жесте, умоляя о помощи того, кто должен был априори стоять за меня горой.

Папа.

Для любой девочки это маяк в бушующем море. Нерушимый оплот. Защитник. Жилетка, в которую она будет плакать, когда расцарапает коленку или влюбится в неподходящего парня. Он вытрет слёзы и скажет, что всё обязательно будет хорошо. Потому что он так сказал. Потому что он мужик и отвечает за счастье своей любимой принцессы.

У меня же был неправильный папа. И мама тоже была неправильная. Может, именно поэтому и в моей жизни теперь всё шло через задницу просто потому, что нехорошо это — изменять традициям.

— Моя мама, Храмова Алевтина Петровна. Она дала мне ваш номер, Иван Савельевич, — этими двумя предложениями я попыталась всё расставить на свои места, но по итогу только ещё больше всё усложнила.

— Зачем? — его голос стал более уравновешенным, но оттого не менее суровым.

— Ну…, — я начала и тут же стухла. Я не знала, как правильно сказать то, что было у меня в голове.

«Здравствуй, папа. Дай денег».

Очень мило, правда?

— Меня зовут Вероника.

— Я знаю, — ответил мужчина, но я не вычленила смысла в этих двух словах. Просто не смогла из-за шкалящих нервов. — Дальше что?

— Дальше? Я поступила в институт, Иван Савельевич. На бюджет. Мне выделили общежитие, но оно вчера сгорело, и теперь мне негде жить, а мама…

— Дай угадаю? А мама посоветовала позвонить мне и слёзно попросить ещё бабла, так?

— Ещё бабла…? — я зависла, совершенно не понимая, куда он клонит. — Нет… то есть да, но не совсем. Боже! Мама выгнала меня из дома из-за того, что я не осталась при ней и решила учиться. И у меня сейчас нет ни копеечки, понимаете? И взять их негде, потому что я ещё не успела никуда устроиться.

— Ну конечно…

— Иван Савельевич, мне немного надо, правда. Хостел стоит не так уж и дорого, — тараторила я, боясь того, что он перестанет меня слушать и повесит трубку, — а на неделе, я вам клянусь, что устроюсь куда-то на подработку и всё вам верну. Я прошу не дать, а занять.

— Угу.

— Я вам всё верну, обещаю, — повторяла я все одно, да потому. — Только, пожалуйста, помогите. Мне больше не к кому обратиться.

Я говорила и слышала, как слёзно дрожит мой голос, как судорожно захлёбывается дыхание. Чувствовала, как текут по щекам солёные слёзы страха оттого, что в конце пути, несмотря ни на что, меня ждёт провал.

— Пожалуйста, Иван Савельевич. Мне даже негде будет сегодня переночевать, если вы мне не поможете.

— Ну всё, хватит! — оборвал он мои стенания, а затем глубоко вздохнул и продолжил говорить, а я за кадром слышала, как он чиркает зажигалкой и глубоко затягивается. — Вероника, признаться, я поражён. Но я отдаю дань твоим актёрским навыкам, они ничуть не хуже, чем у Алевтины.

— Что?

Вероника

— Да ничего! Но сколько можно? Или вам всю жизнь с матерью будет мало, скажи? Я восемнадцать долгих лет тянул эту лямку, полностью оплачивая твоё содержание, затем купил для тебя на восемнадцатилетие квартиру на берегу Чёрного моря. И что я слышу? А вот что — мало, папа, дай ещё.

— Я не понимаю…

— Ах, не понимаешь? Ну вот и я не понимаю, что нужно сделать, чтобы вы с матерью уже оставили меня в покое. У меня своя семья, Вероника. Дети, внуки. Я пожить хочу хоть немного, не дёргаясь уже от звонков Алевтины с угрозами и откровенным шантажом. Я сыт всем этим по горло! Ясно вам?

— Иван Савельевич…, — я словно угодила в прокисший кисель и теперь тонула в этой невразумительной жиже, не понимая, как спастись и что делать дальше.

Это какой-то чёртов сюр!

— Вероника, давай честно. И я надеюсь, что ты меня услышишь и поймёшь правильно, прекращая уже наконец-то плясать под дудку Алевтины. Твоя мама всегда знала, что я несвободен. К тому же на то время у меня уже был один ребёнок, которого я бы никогда не оставил. Но Алевтина решила, что благодаря тебе сможет надавить на меня и вынудить бросить семью. Она намеренно затянула со сроками беременности, чтобы я уже не смог отвертеться. Поэтому-то и получилось так, как получилось. Мне жаль, что так вышло, но я ужасно устал от махинаций твоей матери. Я устал отказывать во всём своей семье, только бы умерить бездонные аппетиты Алевтины. Но теперь всё, я сказал!

— Спасибо, — глотая слёзы едва-едва выговорила я. — Вот только при чём тут я?

— Я свой долг перед вами искупил. Я обещал, что буду помогать до твоего совершеннолетия — и я это сделал. С меня хватит!

— Я этого не знала, — ответила я, внутренне сражаясь с безысходностью и с зарождающейся истерикой, а потом услышала сдавленное «прощай» и длинные гудки, которые похоронным маршем долбили по моим истерзанным в клочья нервам.

И ничего больше нельзя сделать. Ничегошеньки! Я не желанная и нелюбимая. Я просто кусок плоти, которую принесли в жертву человеческим амбициям, да только ритуал не удался. Вот так один человек взял и своим необдуманным импульсивным решением сломал сразу три судьбы: свою, моего отца и мою.

Просто, потому что ей приспичило.

В эту минуту я ненавидела мать как никогда.

Но всё же заставила себя по памяти набрать её номер и сделать дозвон. Мне было необходимо окончательно для себя всё прояснить.

— Ну кто там ещё?

Пьяна. Голос визгливый и немного гнусавый. Ревела. Так ей и надо.

— Привет, мам.

— О, дочурка! Сколько Лен, сколько Зин. Ну что, давай умоляй, я готова внимать.

— О чём умолять?

— Мама, дай мне денег, я без тебя ничто и звать меня никак, — писклявым голосом передразнила мать и противно рассмеялась.

— Да не нужны мне твои деньги, — грустно усмехнулась я, — только правда. Её-то ты мне хотя бы можешь дать?

— А-а, так ты всё-таки папаше дозвонилась? — и снова смех, полный желчи и тотальной злобы. — Ну и что он тебе про меня наплёл?

— Наплёл? — выдыхаю я, поражаясь её пуленепробиваемости. — Мам, скажи, есть в тебе хоть что-то святое?

— Всё святое во мне умерло вместе с Ирой и Анатолием. Всё? Съела? Ещё вопросы будут?

— Будут, Алевтина Петровна, — отчеканила я. — Отец мне помогал всё это время, так?

— Он должен был не тебе, а мне! Ясно? — мать принялась буквально орать в трубку.

— А квартира?

— А квартиру я продала и все вырученные деньги передала общине, чтобы каждый воцерковленный отмолил твои грехи. И да, можешь меня не благодарить.

— Не волнуйся, не буду.

— Кстати, бабка тебя прокляла, — чересчур весело пропела мать.

— Я вас тоже, — в сердцах ответила я и бросила трубку.

И снова расплакалась навзрыд, понимая совершенно чётко, что мне больше некуда было идти и не у кого просить помощи. Я словно надувная лодка посреди штормящего моря. И нет надежды на спасение. Только страхи уродливого будущего: холодные ночи на вокзале, еда с помойки и вещи с чужого плеча.

От этих «радужных» перспектив слёзы ещё сильнее закапали из глаз, а лёгкие почти отказали качать воздух, не справляясь с моей жизненной драмой.

Да сколько же можно, чёрт возьми? И за что мне всё это? За какие такие грехи?

Но никто не отвечал на мои вопросы. Небеса безмолвно взирали на меня, ожидая, кажется, того момента, когда я окончательно сломаюсь и упаду в грязь. Но я лихорадочно думала, что же делать, кого ещё попросить. Кого умолять. У кого валяться в ногах, взывая к милосердию…

А в следующее мгновение моего плеча коснулась чья-то ладонь, и я услышала голос:

— Истомина, это ты, что ли?

Задохнулась. Подняла глаза.

И ужаснулась!