Глава двенадцатая

Нервное напряжение не покидало Сенту всё время сборов из театра. Она старательно не смотрела на мужа; пыталась шутить с мамой, что-то объяснять отцу, тормошить брата по поводу того, понравился ли ему спектакль, и как-то при всём этом скрыть, что она большую часть оперы пропустила.

Она пыталась продлить момент безопасной суеты перед тем мигом, когда они с Рассэлом останутся вдвоём — когда они сядут в карету, где не будет никого, кроме них.

Его обещание зацеловать её после театра вызывало в ней противоречивую волну предвкушения и страха — это было обещание того, что маски окончательно пали, и что даже наедине он не будет теперь держать дистанцию, и это и волновало, и пугало.

Конечно, к тому моменту, как она распрощалась с родителями и залезла в карету, страх победил. Она старательно забилась в угол подальше и с подчёркнутым интересом уставилась в окно, за которым было совершенно темно, поэтому едва ли она смогла бы разглядеть в нём хоть что-то, кроме отражения собственного взволнованного бледного лица.

Она, конечно, старалась не смотреть на Рассэла, но с чрезвычайной чуткостью отмечала все его движения, то, как он садится, как он устраивается — на противоположной от неё скамье в противоположном углу, то есть, максимально далеко от неё!

Облегчение и разочарование затопили её с головой одновременно, и она прикусила губу в попытках с ними совладать.

Со стороны Рассэла раздался тяжёлый вздох.

Карета тронулась.

Спустя несколько секунд он раздражённо сказал:

— Да кончай ты уже дрожать, жертва некроманта. Не зацелую. Пошутил, — тон его, впрочем, был довольно жёстким для человека, который пытается сделать вид, что пошутил.

Сенте опять стало совестно, и она бросила на него виноватый взгляд.

Он возвёл глаза к потолку и демонстративно уставился в противоположное от неё окно.

В центре города всё было близко, и спустя буквально пару минут они уже подъехали к месту. Он вышел, подал ей руку, она оперлась, скосила глаза — но он смотрел прямо, а не на неё, недовольный тем, что опять не смог удержать себя, опять позволил себе слишком много, опять её оттолкнул.

Под руку с ним она вернулась в дом. В прихожей горел одинокий фонарь, зажжённый ими перед выходом — до найма прислуги дело так и не дошло, потому что втайне ни один из них не желал нарушать их уединение.

Тёмная прихожая — совсем как тогда, только тогда он принёс фонарь с собой и поставил его на то же место, где он стоял теперь.

Яркой вспышкой пронёсся перед глазами Сенты тот момент — как она цеплялась за него! Как дрожала в его руках! Как порывалась упасть к его ногам в своей захлёбывающейся страхом мольбе! Как боялась, отчаянно боялась потерять его навсегда, навсегда! Как страдала от мысли, что больше не увидит его, что всё потеряно, что всё кончено!

И вот — страх её не сбылся. Вот он, живой и невредимый Рассэл. Рядом. С нею. Её муж.

Впервые отчётливо она поняла: тот страх, тот ужас, который вынудил её тогда прийти к нему, — не сбылся. Всё обошлось. Он здесь, с нею.

Всё обошлось — в первую очередь благодаря его стараниям.

Она даже повернулась к нему, ища в его лице то, что поняла прямо сейчас: что он исполнил всё то, о чём она его тогда просила, просто у него потребовалось на это больше времени, чем она рассчитывала.

Знакомые тёплые глаза смотрели на неё серьёзно и внимательно.

— Я… — у неё задрожали губы, но она всё же выговорила, торопясь поделиться снизошедшим на неё откровением: — Я… так тогда боялась, что ты уедешь и уже никогда не вернёшься…

Ресницы его дрогнули удивлением: он уже и не надеялся на её откровенность, но, конечно, тут же подхватил разговор.

— Я ехал не воевать, а мирить, — и тут с покаянием в тоне добавил: — Но не сумел тебе этого объяснить.

Она тихо покачала головой. Теперь она не могла взять в толк, как это она вообще могла винить его.

— Едва ли я смогла бы тогда услышать какие бы то ни было аргументы. Я… — она опустила голову и вновь повторила: — Я так боялась!

Тёплые руки с обеих сторон заключили её в объятья. Так знакомо, так надёжно… так нежно.

— Видишь, я вернулся, как только смог, — тихо проговорил он ей в волосы, подтверждая то, что она уже поняла сама.

Она обвила его руками за шею и прижалась крепче.

— Я так люблю тебя, — вдруг, неожиданно для самой себя, призналась она, не в силах больше выносить этой недоблизости, этого «почти», за которым никогда, никогда не наступает «наконец!»

Лёгкий удивлённый смешок, кажется, вырвался с самых глубин его измученного её холодностью сердца.

Он самую малость отстранился — чтобы иметь возможность заглянуть ей в лицо — мягко провёл ладонью по её виску и уточнил:

— Что, и даже не сбежишь?

Голос его, впрочем, дрогнул, выдавая волнение. Он так долго надеялся на эти слова — и теперь ему было сложно поверить, что она в самом деле их произнесла и в самом деле от них не откажется.

Но, кажется, она ещё в карете исчерпала весь свой лимит убеганий от Рассэла, который Бог отмерил ей вперёд на всю жизнь.

Она немного нервно рассмеялась, затем покачала головой, затем потянулась — и поцеловала его сама, снимая, наконец, все его вопросы и сомнения.

Сладко, упоительно, нежно.

До его комнаты оказалось ровно двадцать три поцелуя, и ещё четыре — до кровати.

Свой естественный девичий страх перед первой ночью Сента, кажется, обронила где-то в театре, а гордость, к счастью, позабыла в карете, поэтому в момент близости им, совершенно точно, ничто уже больше не мешало.

И после, лёжа в его объятиях и слушая его дыхание, Сента с высоты своего нового опыта зрелой замужней женщины всё никак не могла понять: чего она, глупая, так боялась, и что в её любви могло казаться ей унизительным?

Разве мог Рассэл, её Рассэл, такой бережный и такой заботливый, чем-то её унизить?

Она снова и снова пыталась перебрать в голове воспоминания, но сама та ночь помнилась весьма смутно, и всплывали только многочисленные мысли уже потом, полные обиды и злости на себя.

Возможно, момент был не самый лучший для того, чтобы ворошить, но ей решительно необходимо было поговорить с ним об этом тотчас же!

— Знаешь, я так на тебя обижалась! — пожаловалась она ему в плечо.

Он хмыкнул и с улыбкой в голосе ответил:

— Я заметил.

Пальцы его нежно пробежали вдоль её обнажённого позвоночника, и последующая за этими пальцами дрожь чрезвычайно отвлекла её от объяснений.

— Я боялся, что ты совсем меня разлюбила, — вдруг глухо признался он, и в его обращённом на неё взгляде она увидела беспомощный вопрос. Что, если это был просто порыв? Что, если она уже жалеет? Что, если любви нет?

— Я очень хотела, чтобы ты так и подумал, — тихо призналась она. — Мне казалось… — голос её дрогнул, но Рассэл смотрел так внимательно, что она заставила себя продолжить: — Мне казалось таким унизительным, что я не сделалась к тебе безразличной! — жалобно вырвалось из неё.

Он несколько раз сморгнул, пытаясь осознать, что за чушь она тут наговорила.

— Унизительным? — почти возмущённо переспросил он, нервно откинул голову на подушку и в потолок пожаловался: — Подумать только! Я целый год сражался за право назвать её своей женой — а она посчитала унизительным после этого принять мою любовь!

Его, конечно, тут же нежно зацеловали, заласкали и так трепетно зальстили, что объяснение было отложено ещё ненадолго.

— Понимаешь, — попытался рассказать он немного позже, — я же весь год жил мыслью о том, как сильно ты меня любишь. Я думал о том, какая ты смелая. Сильная. Честная. — В голосе его, чем дальше, тем больше восхищения слышалось. — Я думал о том, что такая женщина — выбрала меня, полюбила меня, и полюбила так сильно! — и я не могу её подвести! — Он повернул к себе её лицо, чтобы смотреть прямо в глаза. — Понимаешь? Весь этот год мне давала сил мысль о том, как сильно ты любишь меня, и только благодаря этой мысли я справился со всем, с чем требовалось справиться.

Сента смотрела на него в большой растерянности. Ей сложно было понять, что то, что она год клеймила позором и унижением, стало для него источником его силы и веры в неё и в их любовь.

— Как это сложно! — наконец, отметила она с раскаянием в голосе, проводя пальчиком по его лбу.

Он рассмеялся, обнимая её крепче.

— Сложно, конечно, если не говорить друг с другом прямо, а пытаться угадать, что у другого в душе! — согласился он.

Она тоже рассмеялась, вспомнив свои собственные «угадывалки», от которых её постоянно так трясло и которые постоянно её так ранили.

— Нет-нет, больше не хочу гадать! — пылко согласилась она, давая в душе клятву больше никогда не устраивать таких игр.

— Не гадай, — согласился он, подминая её под себя и нависая над ней. — Знай наверняка, — прожёг он её страстным сильным взглядом, — что я люблю тебя, что я восхищаюсь тобой, и что никому и никогда на этой земле ты не будешь так дорога, как дорога ты мне.

Сердце её загорелось взволнованным, горячим огнём; огонь этот отразился в её взгляде и ожёг его тем поцелуем, с которым она к нему потянулась.

Весь лёд между ними окончательно растаял — чтобы никогда уже не вернуться.