Глава одиннадцатая

А вот дальше свадебные мероприятия превратились для Сенты в пытку. Молодожёнам дали лишь один день отдохнуть после венчания — а после им требовалось принять участие в многочисленных праздничных событиях.

И на всех этих мероприятиях они с Рассэлом последовательно отыгрывали спектакль «безумно влюблённые новобрачные» — и суть муки была, конечно, в том, что как раз ни сам Рассэл, ни Сента ничего не играли, а вот играть начинали, когда оставались наедине.

О, сколько сладостных и мучительных минут выпало на её долю! Чего только стоит, например, бал на второй день после венчания…

По даркийской традиции все танцы свадебного бала молодые танцевали вместе, но проблема была, конечно, не в этом, а в том, что оттанцевать всё время бала, разумеется, они не смогли бы, поэтому приходилось делать передышки.

Так они и вышли на вечерний балкон, подышать свежим морским воздухом и полюбоваться на закат. Другие прогуливающиеся тут гости деликатно удалились обратно в зал, чтобы не мешать молодожёнам, и они остались совершенно наедине.

Это была одна из тех минут, которые запоминаются потом навсегда и становятся тем ценным воспоминанием, кое освещает эту жизнь ещё долгие и долгие годы, даря сердцу тепло и опору.

Ветер дул с моря, освежающий, солёный и одурительно прохладный после душного зала. Золотистое, краснеющее солнце отражалось косыми лучами от накатывающих на берег волн, искрилось в пенных барашках, высвечивало отдельные капельки пеленой света. Небо раскрашивалось всеми оттенками фиолетового и малинового, в которых тонули серебристо-сиреневые облака, и таким же становилось и море. Доносившиеся из зала пассажи скрипок тонули в птичьих голосах и шуме прибоя. С каждым дуновением ветра доносился аромат садовых цветов; когда же ветер отступал — ощутимы делались нежные бальные духи.

Рассэл обнимал Сенту за плечи, и она сама жалась к нему ближе; они соприкасались висками. Дыхание перехватывало — то ли от усталости после быстрого танца, то ли от красоты заката, то ли от близости друг к другу, а, вероятнее всего, от всего этого сразу.

Взволнованное ещё во время танца сердце не желало затихать, и Сента не могла перестать думать о том, что, если она совсем-совсем немного повернётся вправо, то её губы неизбежно коснутся его щеки — она уже почти чувствовала прикосновение к чуть жёсткой, успевшей немного отрасти после утреннего бритья щетине, — а если бы и он немного, совсем немного повернулся налево, то и вообще…

И, может быть, она даже бы и решилась это сделать — наверняка бы решилась, так сильно ей этого хотелось! — но её не отпускала мысль, что поцелуй точно изменит всё.

Поцелуй станет необратимым шагом в «после» — в то самое «после», которое страшило её тем лишь, что было совсем не таким, как «теперь». Поцелуй, настоящий поцелуй уже нельзя будет ни отменить, ни переиграть, ни сделать вид, что его не было!

Нет, нет, Сента всё так же не была готова шагнуть в это «после» — вот если бы Рассэл!..

Ах, если бы это Рассэл, озаряемый лучами закатного солнца, повернулся к ней и поцеловал её под симфонию птиц и скрипок — это было бы совсем другое. Можно было бы сделать вид, что это понарошку, что она просто подыграла — вдруг на них смотрят из окна? Можно было бы притвориться, что она совсем-совсем не хотела этого поцелуя, и…

Но Рассэл не поворачивался и не целовал, только гладил мягко её плечо и любовался полыхающими переливами красок, которые становились всё более насыщенными. И сперва это казалось ей просто уютным, но, чем дольше они стояли, тем больше ей хотелось, чтобы рука его не ограничивалась плечом.

От волнения и напряжения, которое всё копилось в ней, она задрожала.

— Замёрзла? — тут же отреагировал Рассэл сочувственным тоном и сместился, обнимая её уже обеими руками и защищая от порыва солёного ветра. Теперь, когда солнце почти село и перестало согревать своими лучами, ветер и впрямь стал ощутимо холодным.

Однако, несмотря на совершенно невинный спокойный тон, лицо Рассэла было чуточку насмешливым, и особенно смешливо горел его обращённый к ней взгляд, и ей стало понятно, что он ни капельки не верит в ту идею, будто бы дрожь её вызвана морским вечерним ветром.

— Да, да! — горячо поддержала она версию с «земёрзла», отпрянула от него, схватив, впрочем, за руку, и потащила в сторону зала: — Давай вернёмся!

Он мягко рассмеялся, но позволил себя увлечь.

— Вредная принцесса! — пробормотал, правда, по дороге он, и уши у неё покраснели.

Ещё больше она раскраснелась под его прямыми, испытывающими взглядами, в которых так и стояло: «В самом деле, просто замёрзла?»

В смятении она прятала глаза и путала шаги, этим невольно подтверждая, что дело совсем не в холоде. Наконец, сделав вывод, что, в самом деле, нынешнее её смятение сойдёт за признание, он сжалился над ней и завёл спокойную простую беседу — с радостью и облегчением она включилась — и вскоре почти и забыла о своём смущении.

Только вот на внутренних весах Рассэла скопилось слишком много наблюдений за ней в пользу того, что её влечение к нему не было игрой. Вечером, прощаясь с ней перед сном, он вновь обнял её, невесомо поцеловал в щёку и тихо повторил:

— Вредная, вредная принцесса.

Отстранился, но в этот раз не отвернулся, продолжая глядеть испытывающе, выжидательно. Она, потупившись, покраснела, потому что поняла, чего он ждёт, но снова не нашла в себе сил на искренность и снова сбежала.

Ах, знала бы она, что злоключения её на этом балу никак не сравнятся с походом в театр! Кто знал, что следует ждать такого подвоха именно от театра?

В их честь ставили оперу. Сента любила пение и музыку, и с удовольствием смотрела спектакль из ложи, где, помимо них с Рассэлом, была и её ветвь семьи. Рассэл, выбрав стратегическое место за Сентой, поминутно перегибался к ней, чтобы на ушко сказать какое-то остроумное замечание об опере, и она постоянно ощущала его дыхание на своей шее и почти чувствовала тепло его ладони, которую он клал на спинку её стула, когда наклонялся, и которая почти касалась её обнажённого плеча — театральное платье было весьма открытым сверху.

И всё это было ещё полбеды! Но потом, потом! Потом ему взбрело в голову поправить её локон! Между прочим, он совершенно не нуждался в исправлении — это был специальный кокетливый локон, который нарочно оставляли снаружи причёски!

Но нет, Рассэл взялся его поправлять, причём перчатка с его руки возмутительным образом куда-то пропала. Медленно, сперва щекоча её шею пальцами на подходах к этому локону, он мягко заправил его в причёску и вроде как совершенно случайно пригладил притом её висок и щёку. Затем — Сента аж затаила дыхание и замерла — пальцы его от волос скользнули ниже, по шее, — ах! — к ключице! Нежно, одними подушечками, обрисовали ключицу, поднялись к плечу…

Рассэл, конечно, не предполагал заходить так далеко, но она так сладостно трепетала под его тихой, почти невинной лаской, что удержаться было совершенно невозможно!

В следующую секунду он уже корил себя: «Слишком. Снова слишком». Но убрать руку, но разорвать этот тёплый контакт с её нежной кожей было выше его сил! Ему пришлось приложить всю свою волю, чтобы остановиться и не напугать её вновь.

Сента чуть не задохнулась, право, и, когда он наконец-то убрал свою проклятую руку, даже закашлялась в попытках добрать воздуху, которого так долго забывала вдохнуть!

Шею защекотал неслышный смех — она только потому и поняла, что он смеётся, что губы его оказались неожиданно близко к ней, что, конечно, незамедлительно вызвало в ней горячее желание почувствовать на шее не только его пальцы, но и поцелуи.

Опера была безнадёжно забыта; Сента возмущённо обернулась к Рассэлу, но взгляд, которым она его пронзила, был не гневным, а скорее умоляющим.

Вопреки её ожиданиям, вместо привычных насмешливых искорок она увидела в его глазах другое — глубокое, сильное, полное голода чувство. Сента задрожала под этим откровенно-страстным взглядом и поспешно отвернулась обратно к сцене, пытаясь сделать вид, что всецело увлечена оперой, но не слыша ни одной музыкальной фразы, так громко шумел стук её сердца в её ушах.

Вдруг она вздрогнула: тёплые мягкие губы коснулись её шеи, совсем как ей мечталось минутой ранее, вызывая волну сладкой дрожи.

В панике она обернулась — не к Рассэлу, а в сторону, где в их ложе сидела её семья. С ужасом и возмущением обнаружила, что все её домашние демонстративно увлечённо ведут какой-то разговор в противоположном от них углу, явно нарочно оставив молодожёнов миловаться без помех.

— Ну, ну, не съем же я тебя посреди театра, — заметив её ужас, успокаивающе шепнул ей на ухо Рассэл, и тут же коварно добавил: — Разве что…

И, в самом деле, осторожно провёл вдоль места, где шея переходит в плечо, зубами.

Сента всхлипнула от остроты волнительных переживаний, с которыми совершенно не умела теперь совладать, совсем развернулась к нему, чтобы у него точно не осталось никаких шансов подобраться к ней со спины, и даже отгородилась от него руками.

Он тут же выпрямился на своём стуле — и тут же оказался от неё достаточно далеко — и устало вопросил:

— Энти, почто ты такая жестокая?

Кажется, даже попал в такт арии, которая теперь раздавалась со сцены.

В смятении она опустила руки, но снова повернуться к нему спиной не решилась.

Он раздражённо закатил глаза и сделал усталый жест рукой: мол, да поворачивайся, не трону.

Она развернулась обратно к сцене.

Опера, однако, совершенно потеряла всякие шансы вернуть её внимание, потому что, даже обратив глаза на сцену, она всем своим существом прислушивалась к тому, что происходило сзади.

Рассэл, однако, более никаких попыток вторгнуться в её личное пространство не предпринимал — даже перестал делиться своими остроумными замечаниями. Впрочем, поскольку она совершенно упустила сюжет, едва ли она теперь смогла бы их оценить.

Не факт, что у него бы они и нашлись — ведь и он тоже безнадёжно упустил сюжет.

Конечно, со свойственной её состоянию противоречивостью, Сента, как только убедилась и уверилась, что он окончательно оставил свои соблазнительные поползновения, — тут же почувствовала по этому поводу обиду и досаду. Ей теперь хотелось, чтобы он снова к ней прикоснулся, и она злилась на него за то, что он перестал.

Некоторое время она крепилась, мужалась, пыталась вникнуть в происходящее на сцене, — затем, не выдержав, бросила на него быстрый взгляд через плечо.

Он сидел, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, и мрачно смотрел в сторону сцены. Она поспешно отвернулась.

Сердце её нервно и трепетно забилось. Не выдержав напряжения, она посмотрела на него снова — вздрогнула, потому что он, заметив, конечно, её предыдущий взгляд, теперь не сводил своих мрачных глаз с неё. Обнаружив, что она снова обернулась, он вопросительно поднял брови, но, несмотря на попытки изображать невозмутимость, огонь в глазах его выдавал.

Она нервно закусила губу, но так и не решилась ничего сказать, и опять отвернулась.

Почувствовала спиной усталый вздох, потом шевеления, замерла. Тёплая мягкая рука легла на её плечо, чуть сжала.

Она осторожно выдохнула, пытаясь призвать к ответу сердце, которое колошматилось неистово.

Рука осталась лежать на её плече, лишь большой палец мягко поглаживал кожу.

Ласка эта была гораздо менее откровенной, чем предыдущие, и поэтому не смущала Сенту так сильно, но дарила то, чего ей теперь хотелось больше всего на свете — ощущение его близости и теплого чувства к ней. Она всем существом растворилась в этой мягкой, почти лишённой эротизма ласке, и, наконец, успокоилась, и перестала так нервничать, и в груди её зародилось нежное и робкое счастье.

Это состояние мирного покоя длилось с четверть часа; потом сердце Сенты сжалось мыслью, что он так добр к ней, когда она — она так его обижает!

В порыве раскаяния и благодарности она быстро повернула голову и припала губами к этой ласковой руке, лежащей у неё на плече, и так и задержалась, не в силах оторваться.

Ладонь его, оказавшаяся между её плечом и губами, дрогнула.

— Зацелую, — чуть хрипло пообещал он и добавил: — После театра.

Она выпрямилась, но не отпрянула и не попыталась стряхнуть его руку, поэтому та так и осталась на её плече до конца оперы.