Глава десятая

Её побег вновь пробудил в Рассэле сомнения.

Доигрался? Слишком нажал? Был неприятен?

Сердце досадливо и болезненно заныло. Их близость во время обеда казалась такой настоящей, её смущение — таким влюблённым, её принятие — таким искренним! Он совсем уже поверил, что всё наладилось, и…

И она сбежала тут же, как ушли родители, сбежала поспешно, нервно, и громко стукнула наверху в страхе захлопнутая дверь — она его боится?

Она его боится!

Рассэл в досаде стукнул кулаком по перилам лестницы. Он слишком поспешил, и только напугал её, и снова стал ей врагом — тем, кого боишься, от кого убегаешь.

Горечь захватывала сердце удушающей волной. Он любил её, и нипочём не причинил бы ей никакого зла — и он позволил себе сегодня так много, потому что был убеждён, что ей это действительно приятно, что она не играет. Но её поспешный побег заставил его усомниться.

Всё же за обедом была игра? И он… он не заметил вовремя её отказа, её страха…

«Какую же боль я ей причиняю!» — с раскаянием думал он, глядя ей вслед на лестницу, по которой она теперь так поспешно вбежала, чтобы спрятаться от него.

А Сента — Сента, вбежав в свою комнату, снова в страхе припёрла дверь всем телом. Сердце её неистово колошматилось: каждую секунду она ожидала, что дверь эта дрогнет под его напором и сдвинет её с места.

Ей было так страшно — так страшно перед объяснением, которого теперь не миновать! — что она, кажется, согласилась бы теперь пешком сбежать из города куда угодно, укрыться в каком-то монастыре и носа оттуда не высовывать, лишь бы только больше никогда его не видеть.

Монастырь в этот момент показался ей самым надёжным убежищем: мужчин ведь туда не пускают!

Она тут же перебрала в уме несколько, вспомнила ближайший и даже стала прикидывать, сумеет ли найти его сама и одолеет ли пеший путь до него. Мысль о том, что уж в монастыре-то он её не настигнет, и так-то она точно избежит всех и всяческих объяснений, очень её утешила и успокоила.

Однако минуты текли за минутами, и выравнивалось дыхание, и даже успокаивалось взволнованное сердце — а Рассэл всё не появлялся на её пороге, и даже его шагов за дверью не раздавалось.

Сента ещё некоторое время вслушивалась, вслушивалась — потом всё же отважилась отлепиться от двери и сесть на кровать, давая отдых дрожащим от перенапряжения ногам. Впрочем, она продолжала гипнотизировать дверь нервным и настороженным взглядом, будто бы в самом деле планировала броситься под кровать сразу, как только он попытается войти, чтобы спрятаться от него хотя бы так.

Однако — и снова минуты следовали за минутами, и прошло, должно быть, с полчаса, а Рассэл так и не появлялся, и так и не раздавались его шаги.

Отсрочка не принесла облегчения: напротив, чем дальше, тем сильнее Сента трепетала, понимая, что объяснение неизбежно. Он разгадал её, он точно разгадал её насквозь, и она больше не сможет делать вид, что он ей безразличен!

Ей сделалось так страшно, что она обхватила себя за плечи в попытках сдержать дрожь.

Чего она боялась — она и сама не смогла бы назвать. В этот момент все привычные страхи её — что отвергнет, что будет презирать, что она окажется унижена, — показались ей нелепыми, потому что никак, ни с какими допущениями эти страхи не примерялись на весёлый тёплый взгляд, который пробирал её до сердца весь этот обед. Столько бережной ласки было в сегодняшних ухаживаниях Рассэла, что версия с жалкой собачонкой никак с ней не соизмерялась.

Но ей было страшно — должно быть, даже не столько объяснений, не столько признания, ведь он наверняка и так всё уже понял, и ему уже не требовались ни признания, ни даже объяснения, — ей было страшно сделать этот шаг. Шаг, который окончательно отрежет прошлое — и наступит будущее, наступит брак, наступит новая замужняя жизнь. Пока она ещё была прежней Сентой — и брак вроде как был не настоящим, и можно было ничего не менять. Но потом!..

Потом всё станет иначе; и её страшило не то, что «иначе» это будет дурным, хуже, чем «теперь» — оно страшило её как всякое неизведанное «иначе», про которое пока совсем не понимаешь, каким оно будет.

Не имея достаточно мужества, чтобы ступить в это смутное будущее, она решила, во всяком случае, всячески тянуть — ведь не может же он заставить её говорить, если она не захочет, так? Набравшись уверенности в этом решении, она попыталась отвлечься чтением, и ей это даже удалось — мысль радостно уцепилась за книгу, чтобы уйти от реальности.

В себя её вернул уверенный стук в дверь — через несколько часов, когда она уже не ждала.

— Сента, ты там не спишь? — уточнил спокойный голос Рассэла и неожиданно перешёл к цели визита: — Тебе ужин сюда принести, или спустишься?

Тут Сента осознала, что те лакеи, которые встречали родителей и обслуживали ужин — это были, очевидно, служащие из той таверны, с которой Рассэл договорился заранее, и что у него так и не выдалось времени нанять слугу или спросить во дворце, и поэтому они по-прежнему в этом доме вдвоём…

На мысли «они в этом доме вдвоём» сердце сладко и трепетно ёкнуло.

— Я спущусь! — воскликнула Сента, откладывая книгу и бросая взволнованный взгляд в зеркало.

Волосы, как всегда, ей не понравились, и она поспешно и суетливо попыталась привести их в какой-то порядок.

Себе она попыталась объяснить своё желание спуститься тем, что было бы нелюбезно потребовать у него таскать её ужин, как будто бы она его принимает за слугу.

Реальная же причина была в том, что она, разумеется, отчаянно надеялась, что ужин станет продолжением обеда.

В этом, однако, ей пришлось разочароваться спустя пару минут: Рассэл вёл себя дружелюбно и вежливо, но держал при этом дистанцию почти демонстративную и, в целом, был таким же, каким был сегодня за завтраком. Добрым, милым — но чужим и отстранённым.

Конечно, это было связано с тем, что он подумал, будто неприятен ей и напугал её. А Сента — Сента, разумеется, подумала, что он отверг её, что он, подумав, решил, что не сдалась ему такая никчёмная невеста, и что лучше держаться от неё подальше.

Неожиданное разочарование уязвило её куда сильнее, чем она была готова признать. И, хотя ещё с час назад она исступлённо молилась, чтобы он сделал вид, будто бы ничего не произошло и он ничего не понял, — теперь, когда он именно так и сделал, ей стало горько и обидно.

Как же так? Неужели они снова вернутся к этому «мы чужие люди, связанные неприятными обстоятельствами и вынужденные с этим мириться»?

Хотя именно она и была создательницей и идейной вдохновительницей этого поганого сценария, — ей теперь стало совершенно невыносимо втискиваться в него снова, как в старую, промокшую и грязную обувь.

Постепенно взгляды, которые она обращала к нему за ужином, стали наполняться негодованием: мол, как ты можешь так спокойно делать вид, что ничего не произошло? Однако, каким бы негодованием она ни пылала, он отвечал на это лишь лёгким вежливым приподниманием бровей: мол, хочешь о чём-то поговорить? Нет? Ну и что тогда?

Он корил себя за то, что слишком форсировал события, и вцепился в первую же возможность сблизиться, вцепился тогда, когда она была к этому ещё не готова. И теперь он нарочно сделал шаг назад, оставляя ей безопасное пространство и право самой выбирать, когда и как сближаться, если она этого захочет.

Их неожиданная близость за этим обедом была вынужденной — чтобы не огорчать её родителей — и он не хотел давить на неё снова.

В голове его родился более надёжный и долгоиграющий план: привезти её в Мариан, влюбить её в Мариан, дождаться, когда она очаруется им до глубины сердца и сама уже не захочет его покидать. А там, глядишь…

Следовать этой мудрой стратегии было, конечно, непросто… Но на что дана человеку воля?

Однако оптимистичная эта оценка поколебалась уже за этим ужином, и Рассэл убедился, что воля его не так уж сильна, когда речь идёт о Сенте. Чем больше он смотрел на её надувшиеся губки, воинственные взгляды и нахмуренные брови… за что она была недовольна им? За вольности за обедом — или за отсутствие вольностей теперь? Рассэл был почти готов поставить на второе, потому что, если б первое, она не сбегала бы в страхе, а выразила своё недовольство сразу, а если бы и придержала в себе, то точно выговорила бы теперь.

Но она молчала и не желала объясняться; значит, он всё же был прав? Значит, там, за гордой холодностью, ещё живёт и дышит влюблённое в него сердце?

В предположение это верилось скорее потому, что очень уж хотелось в него верить, чем по причине наличия весомых аргументов в его пользу. Рассэл тоже измучился за эти дни, и ему тоже нужна была передышка — и эта фантазия о том, что она тоже в него влюблена и хочет их сближения, и лишь по гордости отказывает, — эта фантазия очень его утешила и согрела его сердце.

Ему теперь хотелось забить на всё, просто сгрести её в охапку и поцеловать. Он был почти уверен, что, даже если она для вида и попытается оттолкнуть его в первый момент, — это будет сделано именно что «для вида», а не потому, что ей неприятно.

Поэтому, когда в конце ужина он галантно отодвинул её стул, помогая подняться, он всё же позволил себе вольность, о которой так мечтал и которую она подсознательно ждала от него весь вечер. Мягко он привлёк её к себе в объятия, удержал так буквально на несколько секунд и легко коснулся губами её виска. Позволил себе помедлить так ещё пару секунд, а затем со словами:

— Покойной ночи! — сделал всё же шаг от неё и отвернулся, надеясь по её реакции понять, верна ли его фантазия, или всё же правда за его страхами.

Он остался рядом, опираясь рукой на её стул, но стоял теперь к ней спиной — чтобы позволить не держать лицо, не играть, не бояться правды. Внутренне он надеялся, что она решится и просто обнимет его сама; и, кажется, она в самом деле колебалась, потому что ещё несколько секунд она стояла рядом, и лишь потом быстрый шорох шагов уведомил его о том, что она снова сбежала.

Он тихо вздохнул. Ну что ж! Это было не то, чего он ждал и на что надеялся, но…

Эти секунды колебаний. Не оттолкнула, не возмутилась и не ушла сразу. Значит, под её льдом всё же что-то ещё есть?