1. Жена
Пролетела синицей неделя, и настал день сговора – оглашения помолвки Аксиньи и Григория. Погода установилась теплая, мягкая, радующая еловчан ночными дождями.
– Хороший будет урожай ржи да ячменя, – пророчила бабка Матрена и радостно щурила и так узкие, морщинистые глаза на солнце, щедро дарящее свою заботу полям и огородам.
В воскресенье наспех сколоченные столы и лавки во дворе Вороновых были забиты народом. На помолвку принято было звать родных, друзей, соседей. Получилось, что вся Еловая собралась. Неделю бабы сбивались с ног, готовя угощение для такой оравы.
– Разоришь ты нас, девка, – ворчала мать.
– Фуух, – вздыхал уставший Федька.
Отец молча буравил глазами непокорную дочь. А Аксинья в ответ только радостно улыбалась, одаривала сиянием своих глаз собеседника. Как на крыльях летала она, не замечая гудящих ног, заскорузлых рук, неподъемной тяжести лоханей и котелков. Днём – хлопоты, вечером – прогулки с Гришей, разговоры дотемна, сладкое предвкушение.
По обычаю невесте полагалось причитать, плакать, прятаться от отца, чтобы жениху не отдавал ее. Днем все еловские девки собрались у Вороновых. Ульяна насмешничала:
– Плакать, невестушка, должна. Что ты улыбаешься? Довольнехонька!
Аксинья завела причет, чьи слова переходили от поколения к поколению. Подруги подхватили слова «плача», и скоро их дружный хор рыдал на всю округу.
– Прячься, Аксинья.
Девушка в нарядном синем сарафане полезла в клеть. Отец скоро отыскал ее, повел к жениху, уже восседающему за столом. С поклоном Аксинья отдала рушник Грише. Теперь он будет ее господином, его власть придет на смену отцовской. Кузнец на ее тонкий пальчик надел кольцо с чудным голубым камнем.
– Люди добрые, Григорий Ветер помолвлен с дочкой моей, Аксиньей Вороновой. Ешьте, пейте да молитесь за хозяев! – Василий говорил положенные слова, скалился деланой улыбкой. И слова эти болезненно отзывались в его отцовском сердце. Ничего не воротишь.
* * *
– Чудное колечко, – завистливо протянула Ульяна. – Где ж такое взял-то? Камень будто светится изнутри.
– Да, Ульяна. Колечко и правда красы необыкновенной. – Аксинья вытянула руку, потрясла заветным кольцом. – Спрашивала у Гриши, откуда взял, ничего не сказал. Только ухмыляется в усы!
– Подружка, дай померить…
– Не могу! Баба Глаша рассказывала – дурная примета.
– Опять твоя ведунья!
– Я ж не говорила тебе… Она мне про Гришу давеча все рассказала. И не гадала вроде, а в глазах прочитала.
– И я так хочу! Попроси, мож, согласится.
Ульяна ныла, пока Аксинья не пообещала поговорить с Глафирой. Неожиданно знахарка согласилась.
– Веди подругу. Одно условие у меня – одна она придет. Тебе нельзя. Поняла?
– Хорошо, баба Глаша. Спасибо тебе!
Обрадованная Ульяна в тот же вечер отправилась в избушку. Не терпелось ей узнать, какая жизнь ждет ее с Зайцем. Недолго была она в избушке. Вылетела, хлопнув хлипкой дверью так, будто черти за ней гнались.
Аксинья, притаившаяся за кустом бишмулы, побежала за подругой.
– Что такое случилось?
– Все, ноги моей не будет у колдуньи! Ведьма старая!
– Что сказала-то? Несчастье какое предсказала?
– Сама у нее и спрашивай!
На щеке у Ульяны красовалась свежая глубокая царапина.
– А это украшение откуда?
– Кот набросился. Черт во плоти!
Аксинья пыталась выведать у Глафиры, что ж такого жуткого услышала подруга. А знахарка пожимала плечами:
– Всю правду о ней да о жизни ее. Я советы ей дала, ценные, жизненные. А она, вишь как, обиделась. Молодая, глупая.
* * *
Всю неделю Анна с Аксиньей и Ульяной перетряхивали сундуки с приданым, надо было все на солнце просушить, привести в порядок. Самый большой, резной, сундук был набит перинами, пуховыми подушками и одеялами, другой – полотенцами, рушниками, скатертями. Горшки, миски, блюда, котелки, ухваты, ложки… От всего этого обилия девки только вскрикивали восторженно.
– А вот этот горшок особый, дочка, ты родилась только, а мы уже его в сундук с приданым определили.
А сундуки с одеждой! Чего там только не было! Рубахи, сарафаны, душегреи, передники, повойники[41], платки, корзно[42], шапки… Родители невесты должны были предусмотреть все, да еще подарки жениху вручить.
– Гриша твой молодец, калиту с серебром подарил нам да говорит: подарки себе сами накупите. Много ж накопил-то!
– Не по обычаю, – округлила рот Ульяна. – Сам жених должен подарки купить!
– Ни матери, ни тетки у Гриши. Когда одному все успеть!
К вечеру мать, укладывая в сундуки вещи, вдруг залилась слезами.
– Матушка, что случилось?
– Страшно мне отдавать тебя, дочка. Ни с Василисой, ни с Анной так сердце не терзалось. Ох, господи! Молюсь я за тебя, чтобы хорошо все было.
Аксинья молча прижалась к матери. Чем ближе дело шло к свадьбе, тем больше ее охватывали дурные предчувствия, тем чаще вспоминались предостережения Глафиры. И причитания уже были не вымученными, а шли от самого сердца:
* * *
Не успели оглянуться, как наступил тот день, о котором мечтала, которого боялась Аксинья – день венчания. С утра невеста с подругами провожала девичью жизнь свою, в бане ее намыли-напарили с причитаниями и слезами. Потом настал черед наряжать невесту, заплетать косу. Красный, шитый цветами и птицами сарафан, красная душегрея, усыпанная бисером да камнями, кокошник с подвесками, тяжелое ожерелье…
– Красива девка, – одобрили подруги. – Княжна! Бледная только ты, Аксиньюшка.
Ульяна невесту нарумянила, скрыв бледные щеки, брови начернила:
– Теперь все!
Вороновы, жених, сваты, Ульяна, друзья и подруги на нескольких празднично убранных телегах отправились в Соль Камскую венчаться. Кланяться отцу Сергию не захотели, Василий гаркнул только: «Паскудник венчать дочь мою не будет», у него к пропойце был свой счет. Отец Михаил в Еловую ехать наотрез отказался:
– Не баре, сами приедете!
Все венчание Аксинья была как в тумане: слышала только голос священника, смотрела в глаза Грише и больше никого не видела.
– Венчается раб Божий Григорий, сын Григория и раба Божия Аксинья, дочь Василия.
«Все, – екнуло сердце Аксиньи, – ему я принадлежу».
– Объявляю вас, дети мои, мужем и женой!
Тряска по ухабам, возвращение в Еловую, праздничный стол, шутки налившихся ядреной настойкой гостей, нахмуренные брови отца, напившийся Семен, хохочущая Ульяна, спокойная Анфиса, Григорий, неотрывно смотрящий на свою жену, смущенная похабными шутками Агаша, Зоя в обнимку с Игнатом… Потом Аксинья вспоминала свою свадьбу какими-то обрывками.
Через мешанину пьяных выкриков, смеха и песен пробился скрипучий голос бабки Матрены:
– Греховодница паскудную свадьбу справляет. – Немощная старуха без труда перекрикивала крики и шутки. – И ты, Анфиска, такая же курвь! Бог все видит!
– Совсем из ума выжила, – зашептались еловчане, а Аксинья проводила благодарным взглядом раскрасневшуюся от попреков Анфису. Она увела бабку за локоть подальше от дома Вороновых.
Невеста почти ничего не ела и не пила, пока Гриша насильно не стал кормить ее ломтями сочной гусятины, не заставил выпить медовухи:
– Тебе силы будут нужны, голубка моя. – Молодая жена от его слов краснела на потеху гостям.
– Ты, Григорий, девку береги, не обижай, – подошел изрядно окосевший Гермоген. – Перышки-то не выщипай все…
– Зернышки свои не теряй, Гришка… А то поможем. – Пьяный рот Ермолки Овечьего Хвоста перекосился, а сальные глаза блестели. – Дай поцелую, дочка, – Аксинья почувствовала мокрое прикосновение губ и чуть не закричала от отвращения. Григорий оттеснил пьяного отца Анфисы, протянул ему полную чарку вину.
Двор Вороновых, где гуляли свадьбу, был уставлен цветами, увит ветками березы и рябины. Столы, накрытые белыми вышитыми скатертями, ломились от яств. Посуду для празднества собирали по всей деревне.
– Пора молодых спать укладывать, – подала голос Марфа, куражившаяся на свадьбе больше всех, с остервенелым надрывом.
– Пора! Пора! – закричали хмельные гости.
Постель для новобрачных устроили у Григория в избе, где стараниями баб был наведен мало-мальский порядок.
Кузнец на руках перенес Аксинью через порог – теперь вернувшийся в прибранную избу домовой должен был принять молодую жену. Широкая лавка застелена медвежьей шкурой, чтобы хозяин леса благословлял брак молодых. С шутками-прибаутками гости наконец оставили Аксинью и Григория одних и отправились догуливать.
– Устала, Аксиньюшка?
– Устала… Кажется, упаду на постель да усну.
– Это ты зря… Мужем и женой станем – и спи сколько хочешь – Он приблизился к Аксинье.
– Мы с тобой муж и жена, венчали нас в церкви, перед Богом и людьми. Что ж еще?
– Еще нет… Не то, Аксинья, главное. – Молодая жена в испуге смотрела на Григория, в колеблющемся свете нескольких зажженных лучин его усмешка пугала. – Да ты что? Напугалась, дурочка!
С помощью мужа Аксинья сняла кокошник, тяжелое монисто, душегрею, сарафан и осталась в рубахе тончайшего ситца с красной вышивкой по подолу.
– Наконец-то, – взял ее на руки Григорий и положил на постель.
Теперь Оксюша была его законной женой, его добычей. Он перестал себя сдерживать, уже не боялся спугнуть юную деву, как когда-то на берегу Усолки.
Властным поцелуем муж раздвинул ей губы, быстрым движением снял мешающую ему рубаху. Резко, почти грубо его руки шарили по тонкому телу, сжимали соски, спускались на мягкий живот, впивались в бедра. Аксинья задыхалась, но не смела ни слова сказать своему мужу.
– Не могу больше! – Григорий властно развел ноги Аксиньи, мощным движением вошел в ее глубину.
От внезапной боли она закричала, в мгновение ощутив и тяжесть навалившегося мужа, и величину той части тела его, что оказалась внутри нее. Недолго бился над ней кузнец, но и эти минуты показались ей нетерпимо долгими.
– Это первый раз так… потом получше будет, – сыто откатился от Аксиньи Григорий. Скоро грудь его стала подниматься ровно, лишь иногда раздавался тихий храп.
Новобрачная свернулась клубочком под одеялом и почти до утра не могла уснуть. Ее лишала сна не только тянущая боль внутри, но и тяжкие мысли. Ночь эта оказалась иной, чем ей это виделось в девичьих наивных грезах.
Молодоженов разбудили громкие крики и яркий солнечный свет, врывавшийся в избу. Во главе вереницы гостей, пришедших проверить, состоялся ли брак, была Марфа. Кому, как не ей, спешить убедиться в «испорченности» невесты. Конечно, на простыне нашли капли крови, к огорчению злонравной Марфы. Григорий быстро вытолкал гостей, увидев смущение молодой жены.
– Бледная ты, замученная. Что такое?
– Уснуть вчера не могла, измаялась.
– Иди-ка сюда, женушка, новую простынку постели да продолжим то, что начали ночью.
– Нет, Гриша, к гостям надо. Сегодня второй день свадьбы. Нехорошо обычай нарушать! – Муж вздохнул, почесал грудь, поросшую курчавым волосом, и стал натягивать портки.
При свете дня Аксинья осмотрела свое новое жилище. Анна с соседками постарались привести в порядок Гришину избу, отскоблили грязь по углам, смахнули тенета, но от жилья по-прежнему веяло неустроенностью: ни скатертей, ни занавесок, ни пучков травы, ни поставца с посудой. Вместо рушников рваная тряпка, на полу – грязная солома. Холостяцкая берлога, не ведавшая женской руки.
– Да, Гришенька, работы тут непочатый край, – вздохнула Аксинья. Порывшись в сундуках, перенесенных в избу накануне, она вытащила синий сарафан с жар-птицами по подолу и льняной убрус – отныне должна была она накрывать голову, как все замужние женщины.
Второй день прошел для молодоженов веселее – теперь уже были силы смеяться над шутками и воздавать должное угощению.
Напугав детей и девок, во двор Вороновых заскочил медведь и грозно зарычал:
– Кто тут невеста? Показывайте! Приголубь меня, Аксиньюшка. – Ряженый вытащил девушку из-за стола – а муж и сопротивляться не мог. Царь лесной – что хочет, то и делает.
Медведь крутил Аксинью, из лап не выпускал, приплясывал вокруг, насмешничал.
– Семен, хватит уже, – попросила она. – Довольно.
– Давай целуй меня. – Мертвые глаза зверя приблизились к лицу Аксиньи. Она еле сдерживала отвращение, чувствовала запах дурно выделанной шкуры. Григорий уже привстал, понял, что обычай превращается в нечто иное.
Чмокнув в черный нос зверя, Аксинья убежала под бок к мужу. Пьяные гости кричали: «Медведь в углу!», молодая жена отвечала: «Григория люблю» и целовала мужа, с удовольствием чувствуя жар губ и мягкость смолисто-черных усов.