2. Хлопоты
Улеглась свадебная шумиха, и повседневные хлопоты до отказа заполнили жизнь Аксиньи. Отмыла избу, украсила окна полотняными вышитыми занавесками, накрыла покрывалами все лавки в избе, повесила узорчатую скатерть – и перевела дух. В родительской избе она не чуралась никакой работы: и у печки стояла, и за скотом ходила, и стирала, и углы скребла. Но быть хозяйкой, все делать самой и вовремя – оказалось тяжкой ношей!
В первый же день она за отмывкой полов она и не заметила, что уже полдень. Обеду мужу не приготовила. Григорий ворчать не стал, попил молока с вчерашним хлебом и вернулся в кузницу.
– Безрукая, – жаловалась Ульянке Аксинья, – печка разгораться не хочет, пироги подгорают… Ни свежих яиц, ни огорода!
– Да не бери близко к сердцу! Освоишься, это все с непривычки! А что яиц нет – не твоя беда, мог муж твой и прикупить, подумать о жене молодой! Съездите в город да купите иль у кого в деревне!
– Спасибо за добрый совет, – обняла подругу Аксинья.
– Да я вот с чем к тебе – мы с Зайчиком решили свадебку сделать. Вас с кузнецом ждем аккурат после Петрова поста[43]. Венчаться будем в Александровке. Погуляем у родителей Георгия денек – и хватит!
– У Георгия?!
– Да, представь, подруженька, при крещении Зайчика моего Георгием нарекли. Знают все по прозвищу. Я хохотала битый час. Вот погадали мы с тобой! У тебя Григорий, у меня Георгий – всю правду колечко сказало!
– Вот это да! Вот так серебряное колечко! Колдовское!
– Выпроси его у матери. Может, тряхнем стариной на эти Святки?
– Нам уже это будет без надобности…
– Да ну! Захотим да погадаем, что нам теперь только котелки скрести! А расскажи, что у вас с мужем ночью? А?
– Опять ты за свое!
Аксинья решилась:
– Да ничего хорошего… Как в первую ночь мука, так и сейчас… Не в радость! А он все льнет и льнет ко мне. Скрываю я изо всех сил свое отвращение, а поделать ничего не могу. Как целуемся-милуемся, так я довольнешенька, а… К делу переходим – так хоть волком вой!
– Отвращение? В медовый-то месяц…
– Ты так говоришь, будто и сама греха вкусила. Знаешь, что в постели творится?
– Знаю, под кустами мы побаловались. И я тебе скажу, люблю я это дело. Вспоминаю ночки – аж негой все наполняется, – выдохнула Ульяна. – Хорошо, пузо вырасти не успеет до свадьбы.
– Уже ждешь дитятю?
– По видимости… Вот такие мы с Зайцем быстрые!
Аксинья обняла подругу, ребенок – в радость. Без детей изба пуста.
Оксюша ничуть не преувеличивала: каждая ночь с любимым желанным мужем была совсем не сладка для нее. Был бы Григорий поласковее, больше нежил свою молодую неопытную жену, глядишь, и сладилось бы у них. Днем милый, ласковый Григорий, который заботился о жене, исполнял ее прихоти, прощал хозяйственные огрехи, в постели был жесток, необуздан и даже груб. Он стискивал в своих объятиях молодую жену, как зверь, терзал ее тело. Наутро Аксинья находила синяки на нежной коже, ныли сосцы от укусов, саднил низ живота.
– Гришенька, больно мне. Ласки хочу…
– Женка, не балуй, люблю я тебя, как до свадьбы. Какую ласку тебе надо? Каждую ночь от тебя оторваться не могу, – возмущался кузнец.
Так Аксинья поняла, что жалобы бесполезны, они лишь отвратят от нее мужа. Надо терпеть.
Молодая жена пошла за советом к наставнице – Глафире. Старушка не появилась на ее свадьбе, отговорившись разыгравшейся хворью. Не любила она шумные празднества, пьяную толпу, досужее любопытство.
Аксинья, смущаясь, рассказала о своей беде Глафире.
– Я думала, у всех так, мужья не в радость. А Ульяна о другом говорит.
– Ты Ульяну свою больше слушай. Хоть… И правда я от мужа своего по молодости отлипнуть не могла… А он хорош был, набрасывался на меня, – старушку потянуло на воспоминания, которые Аксинья слушала с неподдельным интересом. – За ладошку только меня возьмет, а я вся полыхаю. А как кто из казаков на меня засмотрится, Верещалка как разъярится! Домой придем, орет на меня как оглашенный, чуть за плеть не берется. Я-то хихикаю, зная, чем все закончится – на постель меня завалит да миловать будет. Эх, времечко золотое!
Старушка замолкла. Опустив морщинистое лицо, она разглядывала свои покореженные временем руки.
– Эх-эх. Потом он с тем же пылом молодых соседок охаживал… кобелиная натура у мужика была. Вытаскивала его с чужих кроватей. Пока в Еловую не приехали, сладу с ним не было. Потом усмирел, в деревне-то – не в городе, все на виду. – Глафира замолчала. – Слушай, девонька. Знаю, как тебе помочь. Ягоды рябины, льняное семя, крапиву, боровую матку, листья черники и китайскую траву[44] смешай да кипятком залей. Ночь настоится, и пей с утра да вечером. Китайскую траву в городе найдешь. Киргиз лавку держит, у него спросишь.
– Спасибо тебе! Баба Глаша, попробую. Боюсь я, что немила ему стану.
– Да успокойся ты, это первое дело. Изводить себя станешь, толку не будет. Подожди-ка, девонька. – Глафира открыла небольшой сундук и вытащила книгу, завернутую в выцветшую тряпицу. – Твоя она теперь, Оксюша.
– Нет! Зачем!
– Бери, ты же всегда любила ту книжицу. Много там снадобий, и я не все их прочитала, разобрала. Ты девка смышленая, востроглазая. Денег «Вертоград» стоит, отец-то мой недешево его покупал. В наших глухих краях много за него не дадут, но как жизнь твоя сложится… Кто знает… Мне уж помирать скоро.
Аксинья поняла, что Глафира давно решила, и с благодарным поклоном приняла книжицу.
– Ты только помирать-то не спеши. Не всему меня научила, – обняла старушку Аксинья. – А где твой Плут? – внезапно заметила она. – Гуляет по деревне?
– Потерялся Плутишка мой… Уже староват с кошками бегать. А может, смерть его кошачья подстерегла. Он, как и я, немолод.
Сколько себя помнила Аксинья, у бабы Глаши жил черный здоровый котяра, гроза всех соседских котов. Сколько лет ему было, Глафира и сама не помнила. Обычно коты да собаки в деревне столько не жили, потому считалось в Еловой, что черный кот знахаркин – бес или еще какая нечисть. Баловала Глафира Плута, кормила яйцами и мясом, когда в силе знахарской была. А потом порой кот мелкую пичугу ловил и хозяйке приносил на похлебку – заботился о старухе.
В деревне кота, конечно, недолюбливали – черный Плут знахарки вызывал такой же страх, как и его владелица. Поминали еловчане ёшкина кота и Баюна. Трогать котяру не осмеливались – отправит пораньше в преисподнюю.
Аксинья искренне расстроилась из-за пропажи.
– Я поищу котяру. Куда ж деться мог?
– Поищи, дочка. Для моих старых костей он лучшее лекарство.
Отправившись через пару дней за цветущим иван-чаем и ромашкой, Аксинья увидела знакомый комок черного меха.
– Плут?
Любимый кот Глафиры уж пару недель назад был задушен – на это недвусмысленно указывала веревка, оставшаяся на его шейке.
– Что ж за душегуб? Кому ты дорогу перешел, котейка? – жалостно зашептала Аксинья. Присыпала Плута землей, прикрыла сверху травой. Старушке правду лучше не говорить, расстроится, близко к сердцу примет.
* * *
Весело, привольно отгуляли на свадьбе Ульяны с Зайцем. Родители парня были счастливы, что их добрый сын, обиженный немилосердной природой, нашел невесту по душе. Да еще какую! Пышку-хохотушку! Улыбчивая, румяная невеста цвела под влюбленными взглядами жениха.
Григорий был не в настроении, не хотел он веселиться и шутить. Еще не наступил вечер, как потащил он жену домой.
– Подружка, ты что ж так рано? – опечалилась Ульяна.
– Муж домой хочет. Пора нам!
– Так гулять и гулять еще. Детки по лавкам не орут! – недоумевала подруга и попыталась убедить Григория. – Григорий, ты жене поплясать дай… Рано домой, самый смак…
– Ты с женихом иди любезничай, а жену мою в покое оставь, – отрезал кузнец, гневно сверкнув глазами.
– Ой-ой-ой, злой Аксиньин муж, – скривилась невеста и последовала совету, прижавшись к Зайцу. А тот поднял ее на руки, пошатнулся – выпил не одну чарку медовухи, чуть не уронил жену. Ульяна ничуть не обиделась, расхохоталась, смачно поцеловала Гришу.
Аксинья успела еще увидеть, как вдрызг пьяный Лукьян, к недовольству своей молодой городской жены, вытащил зятя плясать, как Рыжик заливисто смеялась, от души забавляясь кутерьмой. Свадьба ее была без насмешек соседей, без недовольных взглядов отца, без зависти подруг. Повезло Ульянке. Но Аксинья, хоть и сравнивала невольно, не держала обиды. Как случилось, так случилось.
Григорий усадил жену в телегу, а она все оборачивалась, тянулась к веселью.
Кузнец Ульяну недолюбливал и просил пореже звать в гости.
– Пустая она, безголовая. Ничего хорошего от такой женки не жди!
Григорий не запрещал жене встречаться с подругой, но каждый раз кривился, слыша, как Аксинья в очередной раз болтает с Ульяной, по мужу ставшей Федотовой.
Григорий оказался человеком нелюдимым. Серьезный, деловитый, работящий, он большую часть времени проводил с Игнатом в кузнице, а вечера коротал с женой. Больше никто ему не был нужен, а молодая жена тосковала. Привыкнув к многолюдной семье, шумным вечерам, ей пустой казалась их изба, скучными тихие вечера. Порой вырывалась она к родителям, засиживалась допоздна, наслаждаясь уютом, легкими разговорами и материнской заботой.
Анна почуяла, что дочка ее не так счастлива, как хочет показать. Есть у нее с мужем какие-то разногласия. Но ничего не спрашивала, дочка рано или поздно сама все расскажет. Василий зятя не любил, иначе как «басурманин» не называл. Приязни родственной не получалось.
* * *
В субботний день Аксинья отправилась с мужем в Соль Камскую. Вороной, запряженный в новую телегу, брыкался и недовольно вел ушами. Аксинья горделиво восседала рядом с мужем. Серьезная замужняя женщина, хозяйка, а не пигалица.
– Ты что, Абдул? Избаловался у меня вконец, – ворчал Григорий. – Бухарцам сдам, пожарят на вертеле.
– Гриш, не сердись. Конечно, такой красавец, ему хомут на шее в тягость… Под седлом только красоваться!
– Ну ничего! Подзаработаю еще, да купим второго жеребца для упряжи, чтоб повеселее им было!
– А откуда имя такое? Абдул… Никогда не слышала.
– Это у мусульман, у татар частое имя. Конь кровей не наших, южных. Потому так назвал.
– Абдул… Ветром обдул, – зазвенел колокольчиком смех Аксиньи. – А он имя свое знает, сразу ухом ведет, как собака!
– Он со мной много чего пережил. Верный конь!
На рынке семья накупила цыплят, взрослых курочек, утят, чугунки, чашки, соль, перец… Аксинья весело торговалась с щуплым беззубым мужиком, продававшим кур, выбирала самых справных утят, крутила в руках каждый чугунок. Григорий улыбался, в торг не вмешивался, отдавал только копейки радостным лавочникам.
– Что жена моя любимая хочет? Чем тебя порадовать?
– Ткани на новую душегрею бы справить.
– Мало у тебя их, – ухмыльнулся в усы муж. – Хорошо, справим.
– А еще в лавку травника-киргиза мне надо.
– Ты ж сама травница? Зачем тебе кыргыз сдался?
– Мне нужна трава неместная, китайская.
– Зачем? Кого лечить будешь? Не меня ли? – Гриша был как никогда настроен на шутливую волну. – Чтобы любил побольше.
– Мне нужна она для женских надобностей, – пресекла дальнейшие расспросы Аксинья.
Киргиз, хитрый маленький старичок, видя, что молодухе страсть как нужна китайская травка, заломил невиданную цену.
– 10 копеек за горстку травы, ты не сдурел? – возмущался Григорий. – На эти деньги чуть не десяток цыплят можно купить.
– Цыплята и покупать, – с достоинством ответил киргиз. – Трава этот непростой, всяко лечит.
– Гриша, нужна она мне, – взмолилась Аксинья.
– Алтын давать, ради твой красивый жена!
– Спасибо, дедушка, – улыбалась Оксюша, сжимая заветный мешочек в руках.
Выйдя из лавки, столкнулись они нос к носу с Микиткой.
– Как родители поживают? – бывший жених склонил голову в шутовском приветствии.
– Не жалуются. Как здоровье твоих родителей? Как сам?
– Хорошо, дела в гору идут. Отец подрядился зерно продавать за Камень-горы, скоро поедем в Верхотурье.
После строительства Бабиновской дороги на реке Туре сразу стали возводить укрепления, вырос небольшой городишко на реке Тура – «ворота в Сибирь».
– Что ж, процветания вам, – задумчиво протянул Григорий.
– А ты, Никита, как поживаешь? – спросила Аксинья, ее накрыл запоздалый стыд. Дурно поступила она с бывшим женихом.
– А что я? Все слезы лью по невесте коварной. А ты, смотрю, цветешь? Григорий, ублажаешь жену молодую?
– Да, как тебе и не снилось, – сухо ответил кузнец и потащил Аксинью подальше от злоязыкого толстяка.
– Пакостный он, Микитка, отвела судьба от него, – запыхавшись от быстрой ходьбы, облегченно вздохнула Аксинья.
– А тебе не люб он был? – вдруг развернулся к ней муж.
– Нет, по воле отца он был выбран в женихи!
– А то мож, люб был, потом меня встретила… Потом еще кто мил станет…
– Что ты говоришь! Только ты мне нужен, до самой смертушки, Гриша, – встревоженно смотрела на милого Аксинья. Порой перепады настроения мужа ее очень тревожили. Угрюмый, нелюдимый, он в мгновение ока мог превратиться в балагура и шутника. И от веселья враз мог перейти к задумчивости и тревоге.
Всю обратную дорогу он хранил молчание. Жена не осмеливалась его нарушить, с удовольствием перебирала ткани и нюхала заморскую траву. Она пахла пылью, землей и чем-то неуловимым, пряно-терпким.
Григорий же все прикидывал, когда сподручнее будет переехать за Урал. Пока он был в Перми, не мог он спать спокойно. За Камень-горами по указу царя Федора всем прощение было обеспечено.
* * *
Аксинья вздрагивала. С самого утра она боялась подойти к мужу, он колол дрова с таким грохотом, будто мстил невинному дереву за что-то неведомое. Аксинья звала к столу, улыбалась, окликала. Муж хранил молчание.
Женщина вышла на крыльцо. Солнце целовало лучами смуглые плечи и спину Григория, ветер ерошил темные волосы, Аксинья сдерживала вздох: красив Григорий. Мощные руки кузнеца бугрятся мускулами, крепкие и длинные ноги пружинят, топор взлетает – и раз! – опускается на чурку, только щепки во все стороны. Летний день дышал редким зноем, и между грудей Аксиньи потек пот. Но она не уходила. Аксинья не могла оторвать взгляд от мужа, его ловких движений, его широкой спины, от лезвия топора, отражающего лучи дневного светила. Кончики пальцев защипало от потребности коснуться потной спины, убрать со лба мокрые волосы, ощутить языком соль на мощной шее.
Низ живота тянул сладкой болью, и Аксинья невольно коснулась его рукой, ощутив и через тонкую ткань рубахи жар. Заболела? Надо отвлечься, заняться делом, растопить печь, постряпать хлеб. Безделье множит дурные мысли, и она заставила себя отвлечься от своих желаний.
К вечеру Григорий закончил хозяйственные хлопоты, и молодая семья отправилась к Вороновым на банную помывку. Это стало уже обычаем, и каждый раз Аксинья недоумевала: почему муж ее не хочет с отцом и братом ее в баньку ходить. Один идет в парильню, последним, когда жар уже весь вышел, и сладости банной нет и в помине.
Василий подковыривал зятя:
– И что это, как девка, жеманишься! Пошли-ка, попарю.
На прошлой седмице он своего добился и с хитрой усмешкой смотрел теперь на Гришу. Кузнец взгляда не отводил, ухмылялся в усы, и Аксинья с недоумением и тревогой наблюдала за этим поединком черных глаз муж и отца. Уж не первый раз думалось ей, что они похожи: и тяжелым взглядом темных глаз, и непокорными кудрями (у Григория еще смолисто-черными, а у Василия уже припорошенными снегом), и статью, и жизненной смекалкой…
Все ее расспросы натолкнулись на непроницаемость мужа, вновь впавшего в тяжелые раздумья. Позже, размякнув после бани и чарки медовухи, Григорий огорошил жену:
– Ты не жалеешь, что так у нас сложилось?
– Нет, я счастлива быть твоей женой. Ради тебя я ослушалась отца, ославилась на всю деревню как гулящая девка. Что еще надо?
– А ночью ты будто и не рада.
«Заметил, чуткий какой… А говорят, мужику и дела нет», – пронеслось в голове.
– И ночью, и днем рада, – Аксинья сама запустила руки мужу под рубаху, стала гладить его мускулистую грудь, наслаждаясь прерывистым дыханием.
Когда Григорий попытался по обыкновению завалить ее на кровать, жена вырвалась и продолжила свое неспешное странствие по его телу. Сняв рубаху, она накручивала на палец упругие темные завитки на груди мужа и смеялась, видя его оторопь. Прижимаясь лицом к его шее, чувствуя мускусный запах кожи, Аксинья чувствовала, что нечто неведомое поднимается из самой глубины ее естества, почувствовала, как ее тело, грудь, бедра отзываются на ласки Гриши. Когда он задрал тонкую рубашку и оседлал жену, она приняла его без прежнего отвращения.
– Кваску бы, – прошептал Григорий спустя некоторое время.
– Ты не спишь? – удивилась Аксинья. Она набросила рубаху, зажгла лучину и налила в ковшик душистого кваса – ее тайной гордости. Пенный напиток, что хлебный, что свекольный, получался у нее на славу.
Пока Григорий жадно пил, голый, без портков и рубахи, она смотрела на него с любовью. Вот и поняла, что значит быть хорошей женой настоящего мужчины.
– Что так смотришь?
– Ничего, – смущалась она. Но к поджарому его телу невольно тянулись руки и губы Аксиньи. Той ночью не раз еще наполняла она ковш квасом и стонала от избытка чувств под своим мужем.
– Тайные уды мужа своего не трогала? А не скакала ли ты, оседлав мужа своего?[45]
Отец Михаил задавал срамные вопросы, а Аксинью они ввергали в смятение. А батюшка Михаил любострастие называл грехом.
Всего за год набралось бы от силы дней пятьдесят, когда можно было без оглядки венчанным супругам сплетаться в объятиях. Жене полагалось тихо и неподвижно лежать под мужем своим, не выказывая страсти. А если Аксиньины бедра наливались жаром от мужниного касания? А губы сами собой тянулись к курчавым волосам на его груди, а руки гладили темную, влажно поблескивающую кожу… Грешница она?
Выходя из церкви после исповеди, испытывала она теперь угрызения совести. Если б призналась во всем, что происходило с мужем, весь оставшийся год пришлось бы им поститься и класть в церкви земные поклоны.
Не один человек ночные утехи творит. Коты с кошками орут темной летней порой, собаки без стыда при свете дневном склещиваются. Каждая тварь земная и птаха ищет пару, и любится, и страстью горит. Нет, отцу Михаилу правды она не скажет.
* * *
Воскресенье для большинства еловчан было днем отдыха и походов в церковь. Аксинья нежилась в постели дольше обычного. Потянувшись, она услышала звон, доносившийся из кузни. Григорий не изменил своей привычке и этот воскресный день решил посвятить работе.
К полдню, так и не дождавшись мужа, Аксинья собрала в тряпицу обед – вареные яйца, соль, свежий ржаной хлеб – и направилась в кузницу.
Григорий, высоко занося молот, ударял по куску металла. Искры так и летели из-под молотка, мускулы крепких рук напрягались при каждом ударе, а рубаха насквозь промокла. Игнат раздувал горн и стирал пот, капавший со лба. Любуясь на праведный труд двух крепких мужчин, Аксинья не сразу позвала их обедать.
– Ты прямо Гевест… Только куда краше, – не выдержала она.
– Что за олух?
– Бог греческий.
Гриша прижал Аксинью к своему разгоряченному телу:
– Вишь, Игнатка. Жена моя как в богах греческих соображает. Аж страшно такой учености!
– Да ну тебя! Гриша! – счастливые глаза и смеющиеся губы Аксиньи были так близко-близко, что кузнец чуть не забыл, что в кузне они не одни.
Разложив узелок на шатающемся столе, сбитом из щелястых досок, мужики принялись за еду, грязными руками разламывая хлеб, уминая яйца за обе щеки. Аксинья улыбалась, от трапезы не отвлекала, только придвинулась поближе к мужу и пальцем проводила по влажной спине, украдкой, чуть заметно.
– Знаешь, что, Игнат, все на сегодня! Шабаш, пора и отдохнуть.
– Фух, Григорий, удружил. Меня на речке ждут. – Счастливый парень в миг собрался и убежал.
– Может, тож на речку махнем? Найдем укромный уголок… А, Оксинька?
– Нет, я знаю местечко получше.
Аксинья заботливо собрала в корзину все, чем можно было насытиться: кожаную бутыль с квасом, хлеб, зеленые перья лука, кусок вчерашнего пирога с зеленью.
Легкая, быстрая, привычная к лесу жена шагала впереди, за ней, чуть припадая на больную ногу, ступал Григорий.
– Издеваешься над старым мужем, женушка. Еле иду, еще корзина тяжеленная.
– Это разве издевательство! Еще погоди! У озера совсем заморю тебя!
– Даже так? Уже боюсь. Бр-р-р. Убегу сейчас вместе с едой, не поймаешь.
Еле заметная тропа порой терялась под валежником, зарослями шиповника. Занятые шутливым разговором, Аксинья и Григорий не замечали ускользающих мгновений. На разные голоса пели птицы, благоухали травы, солнце игриво скользило по листве и лицам путников. Любопытный бурундук застыл на стволе дерева, рассматривая людей. Гриша его шугнул, и юркий зверь растворился в сплетении трав.
– Вот мы и пришли.
Неожиданно взгляду путников открылось синее озерцо, обрамленное вековыми соснами. Безымянное, оно было расположено в стороне от охотничьих троп. Озеро несколько лет назад нашли Оксюша с Федей. С той поры Аксинья больше в этом чудном месте не бывала.
– Красиво, правда? – тихо проговорила она.
– Да, рай земной! Ты как хочешь, а я в воду!
Скинув рубаху и порты, обнаженный кузнец нырнул в озеро. Воровато оглянувшись, Аксинья тоже сбросила сорочку и прыгнула в воду.
– Совсем без одежды, – подплыл к ней муж. – Бесстыдница! Отец Михаил наложил бы на тебя епитимью!
– Он не узнает, – плеснула она брызгами.
– А если расскажу? – Григорий обхватил жену и прижал к себе мокрое гладкое тело.
– Не посмеешь, – Аксинья закрыла его губы своими.
– Гурия моя, – шептал он ей, ловя капли, стекающие по гладкой коже.
Уже потом, отдышавшись, жена не сдержала любопытства:
– Гурья – это кто? Гурий… Имя что ль такое?
– Как бы сказать тебе… Девы, что в раю магометанском усладу несут праведникам – их гуриями кличут.
– В раю? Девы?
Аксинья задумалась.
– Богомерзкое магометанство, прав отец Михаил.
– Мож, и мерзкое, но такой рай мужику сладок.
– Тьфу, охальник. – Аксинья махнула на мужа, ее грудь зазывно тряхнулась, и Григорий вновь не отказался от того, что обещало тело гурии.
Солнце уже клонилось к закату, когда они спохватились – давно пора было возвращаться обратно.
– И я, ахмак[46], счет времени потерял! – корил себя муж.
Аксинья привыкла уже, что добавлял он в речь свою татарские словечки, она, любопытная, спрашивала, что значат они, повторяла, дивясь диковинному звучанию… Но не в этот раз.
Быстро натянув одежку, Аксинья с Григорием пустились в обратный путь.
– И трав хотела набрать! – вздыхала жена.
– Уж не до трав твоих. Пошли скорее.
Лес, приветливый при свете солнца, вечером казался жутким, полным неведомых теней. Схватив ладонь жены, Григорий быстро шел по лесной тропе и ощущал, как сердце сжимается от дурных предчувствий.
Лес враждебно обступал их, Аксиньина рука стала подрагивать. Когда справа затрещали ветки, кузнец уже был готов. Внезапно остановился, прислушался – треск больше не повторялся.
– Аксинья, умеешь на деревья залазить?
– В детстве…
– Вспоминай! Лезь на ту большую березу.
– А ты? Что случилось-то? – И так большие глаза жены увеличились, делая ее похожей на олененка.
– Лезь давай!
Подобрав юбку, Аксинья просто взлетела на дерево, поразилась своей резвости.
Затаившись у ствола, кузнец ждал нападения – теперь он уже был уверен, что кто-то наблюдает за ними из темноты. Минуты текли бесконечно.
Что-то крупное, мощное налетело на Григория, сопя и чертыхаясь. Здоровый молодой мужик с пудовыми кулаками со всей дури махал ими. Пару раз вполне ощутимо задел Гришу. Молча, яростно они мутузили друг друга, упав на траву. Скоро напавший стал выдыхаться.
И вот тут-то Григорий обрушил всю свою силу на разбойника. Да, не зря освоил он в городских кабаках и темных переулках умение бить неожиданно и сильно, не зная промаха, вкладывая всю свою ярость в один удар. Если бы не это умение, Григория давно и на белом свете бы не было.
Удар в живот. Резкий, смачный. Чавкающий звук. Стон. Под руку попалась коряга, крепкая, смолистая. Удар по затылку, чтобы нескоро пришел в себя.
Резкая боль пронзила левую руку. Нож, направленный умелой рукой татя, вонзился выше локтя. Ещё чуть-чуть – и попал бы прямо в сердце Григория. Вытащив из раны нож, кузнец почувствовал, что быстро теряет кровь и силы.
– Выходи, что ж ты в кустах прячешься.
– Недолго тебе, мужик, говорить осталось. Стащим мы твою курочку да перышки ей пообщипаем, – ответил невидимый доселе противник и вышел к кузнецу.
– Смотрите зубы свои не обломайте. Смелые за кустами прятаться.
Тать был помельче своего товарища. На днях в кузницу заходили неместные мужики, родом с деревни Лютовой к северу от Соли Камской. Поведали, что с воцарением Бориса отпустили из уральских тюрем многих злодеев – татей, убивцев, разбойников – на свободу. Мол, пусть славят царя. Теперь головорезов на окрестных дорогах развелось немало.
Аксинья прикусила губу. Представила, какую участь ей готовят лихие людишки. «Ведь предупреждали меня все. А я не верила. Гришенька, одолей ты его, гада мерзкого!»
Она сидела на толстом суку, который в любой момент мог треснуть. Руки и ноги кололо толстыми иглами. Одной ногой опиралась о тонкую ветку, вторая вжималась в ствол. Никогда в жизни не было ей так страшно.
– Шел бы ты куда подальше, мужик. У нас, окромя крестов нательных, и брать-то нечего, – продолжал муж, и Аксинья не могла не восхититься его самообладанием. В голосе не слышалось ни боли, ни страха. – Монет у нас с собой нет, а жена живой вам не дастся.
– Ишь ты какой! Еще как дастся, да еще стонать от радости будет.
Мужчины кружили один против другого. В руках у разбойника был длинный тесак. Григорий схватил нож, вытащенный из раны.
– Хочешь расскажу, что мы с ней сделаем.
– Попробуй, – ухмыльнулся Григорий и быстрым ловким движением метнул нож прямо в шею татю. Аксинья не заметила движения его руки, увидела только, как беззвучно упал разбойник.
Стояла тишина. Оба разбойника лежали тихо.
– Слазь, Аксинья, – позвал Григорий. – Нет больше никого. Видно, вдвоем орудовали.
Она тяжело спустилась, упала в подставленные руки мужа, липкие от крови. Он застонал – рана давала о себе знать.
Кузнец вытащил нож из шеи разбойника и несколько раз вонзил его в злое сердце. Трава вокруг уже была залита черно поблескивавшей кровью. Аксинья в испуге отшатнулась.
– Зачем, Гриша? И так он мертвый.
– Для верности. Кто их, разбойников, знает – вдруг оборотнями обернутся. А ты, голубчик?
Григорий приложил ладонь к шее лежащего под березой татя.
– Жив, зараза. – Мужик захрипел. Кузнец одним движением перерезал горло. Аксинья со страхом следила за его действиями. Мало что знает она о своем милом.
– А может, не надо было их… А? Оставили бы тут. Наши, деревенские, облаву устроили…
– Копекке копек олюмы[47]. Они бы не пожалели меня, глотку перегрызли. А уж что бы с тобой сделали, изголодавшись по бабе… Нам повезло. К утру от них мало что останется, зверье попирует. А ножи надо спрятать.
– Дай кровь-то остановить. – Аксинья оторвала от нижней рубахи лоскуты и стала перевязывать руку. Темная кровь текла густой струей, и сердце Аксиньи заходилось от тревоги – кому, как не знахарке, понимать, что означает столь глубокая рана.
– Не алая кровь, не алая. Слава Святому Григорию, – шептала она. – Все хорошо будет, обойдется…
– Спрячь ножи, – тихо сказал Григорий. Силы начинали оставлять его.
Сковырнув слой мха, она положила во влажную землю два ножа. Руки даже не тряслись, когда она касалась рукояток ножей, запачканных кровью – и разбойничьей, и мужниной.
– Пошли поскорее, вдруг еще кто в их ватаге есть, – поторопил муж.
Аксинья каждый раз вздрагивала, слыша любой шорох, уханье ночной птицы вдалеке, треск валежника. Она чувствовала, что Григорию последняя верста далась тяжело – сказывалась потеря крови. Шептала вслух благодарственную молитву.
– Наконец дома! – Аксинья первым делом промыла рану, туго забинтовала. Григорий побледнел, дыхание его стало неровным, прерывистым, рана была глубока. До утра она колдовала над целебными отварами, прислушиваясь к дыханию спящего мужа и молясь Богородице.
Утро началось с хозяйственных хлопот. Глаза закрывались, руки медленно двигались, каждое движение напоминало об усталости.
– Хворый муж проснулся, а жены нет! – бодро приветствовал ее Гриша.
– Да недалече я… Слава богу! Жара нет, – потрогала она лоб.
– Со мной все хорошо, – невольно поморщился кузнец, пошевелив больной рукой.
– Зубы не заговаривай! Рана будто овраг… Вот спасение твое, – показала Аксинья мужу мох.
Григорий подозрительно на него посмотрел, понюхал:
– Мох как мох. Сухой. Пахнет сыростью и болотом. Что в нем хорошего?
– Ложись и помалкивай!
Промыв мох и отмочив его в чистой воде, Аксинья приложила к глубокой ране и зашептала слова заговора.
– Будешь скоро здоров как бык!
– Да я уже здоров, иди-ка сюда, знахарочка, покувыркаемся.
– Больше ничего ты не придумал! Лежи спокойно, – сказала Аксинья. Ей нравилось, что она может прикрикнуть, что муж в ее власти, как младенец. – Гриша, а ты где ж научился так ножиком орудовать?
– В Крыму, был там у нас один умелец. Метал ножи даже с закрытыми глазами и всегда в цель попадал. Попросил я его поучить меня, маленько и навострился.
– Все, добрый молодец, засыпай, – поцеловала она мужа.
Долго сидела у его изголовья, прислушиваясь к мерному дыханию. Целую неделю Аксинья возилась с Гришей, насильно удерживала его в избе – он так и рвался в кузницу.
– Пока рана не затянется, нельзя тебе руку напрягать. Обойдется деревня седмицу и без кузнеца!
Мох ли помог или неистовая забота знахарки, но рана быстро затянулась. И скоро о ней напоминали только красноватые извилистые полоски на руке, зацелованные женой.
Теперь Аксинья отчетливо понимала, что мужу она дорога. Он жизнь за нее отдаст, если будет нужно. «Какая я счастливая!» – вздыхала она после очередного суетливого дня на плече Гриши. И гнала прочь воспоминания о той жестокости, с которой муж лишил жизни разбойников. О том наслаждении, которое было написано на его красивом лице.
* * *
Почти каждую ночь Аксинья ощущала горячие шершавые руки на своем теле, отзывалась, загоралась. Но больше терзало ее другое желание – сон. Однажды она разревелась, заматывая окровавленные руки:
– Гриша, ты меня прости. Нерадивая я хозяйка. Скотина не кормлена, скотник не вычищен. Не успеваю я…
Григорий проводил в кузне все дни и вечера напролет, оставив жене все хлопоты по дому. Невольно заставил он молодую жену работать до головокружения и ломоты в костях.
– Да как же… – Кузнец растерянно закусил ус и пожевал его во рту. Жену всегда забавляла эта его привычка, но сейчас ей было не до смеха. – Так… Давай помощника тебе найдем. Фимку!
Рыжий пакостный мальчишка, жилистый и ловкий, большую часть времени слонялся без дела. Его отец, Макар, троих сыновей приучал к лености и праздности.
Следующим утром вымытая лопоухая рожица Фимки торчала в окне. Он опасливо ожидал появления «хозяйки». Что наговорил ему Григорий, Аксинье так и осталось неведомо, но работал чертенок не на стыд, а на совесть. Весь день парнишка стучал молотком, пилил дрова, чистил, мел и скреб… Еще до полудня Аксинья не выдержала, позвала его к столу и с жалостью наблюдала, как жадно он хлебает уху, слизывает капли, бережно обсасывает рыбьи кости.
Аксинья села напротив, позволила минутку отдыха усталой спине. Она радовалась волчьему аппетиту паренька. Фимка выпросил добавку и яростно работал деревянной ложкой, только стук стоял.
– Это что ж у тебя? – вздрогнула «хозяйка». В рыжих нечесаных лохмах что-то яростно копошилось. – Да никак вши!
Фимка вскочил из-за стола, запнулся, потерял равновесие и чуть не упал.
– Ты куда убегать собрался?
– Так что… Прогонишь теперя?
– Ишь размечтался. Стричь будем, живность уничтожать.
Скоро ножницы скрипели в руках Аксиньи, а рыжие кудри падали на пятачок земли за скотником. Парень сидел смирно, сопел пугливо и молчал. Вся его смелость куда-то исчезла.
– Вот и все. Чистенький.
На памяти Аксиньи вшей в семье не было. Лишь раз Ульянка принесла на своих косах пакостную мелочь, и долгими осенними вечерами подружки вычёсывали гребешками яйца и мелких вшей. У них даже игра появилась: кто больше поймает и раздавит, тот и победил.
– Непривычно как! – ощупывал Ефим легкую головешку. Лысый, лопоухий, он стал куда забавнее: яичко с рыжими бровями и ресницами.
– До свадьбы отрастут, – улыбнулась Аксинья.
Скоро Фима стал ее наперсником во всех хозяйственных делах, собеседником и другом. Быстрый, выносливый, жадный до работы, он был не похож на своего беспутного отца и безобразничал больше от скуки, чем от зловредности. Григорий радостно хмыкал, наблюдая, как чисто стало во дворе и хлеву, как блестит черная шкура Абдула, как радостна и весела Аксинья.
* * *
Дождливым августовским вечером Анфиса пришла к подруге вся в слезах. Шумное горе всегда спокойной, рассудительной Фисы поразило Аксинью.
– Что случилось-то? Скажи толком?
Месяц назад Анфиса с девками ходила по лесу, собирала чернику. Лукошко все не наполнялось, ягода еще не налилась спелостью, и Анфиса уходила все дальше от подруг. Увлекшись сбором ягоды, уродившейся крупной в отдаленном черничнике, она спохватилась лишь к обеду: никто на ауканье не отвечает. Схватила Анфиса лукошко, только собралась бежать в деревню, а чья-то горячая ладонь сарафан ей задрала.
– Будешь орать, шею сверну, – пообещал мужской голос, и девка поверила.
Недолго раздирал ее мучитель, быстро насытил свое естество. Анфиса успела только понять, что мужик, страшный, заросший, ей не знаком. Глотая слезы, Анфиса вернулась домой и никому до сей поры о горе своем не сказала.
– Забеременела ты от насильника? – допытывалась Аксинья.
– Нет, Аксинья, Бог миловал.
– А что ж тогда?
– Сватать меня завтра приедут. В городе зимой еще приглянулась я солевару. И он мне люб. И свадьба скоро… А что ж делать, честь я свою потеряла! – рыдала девка.
– Эти ж разбойнички чуть надо мной не сначильничали.
– Да?! – сквозь слезы изумилась подруга. – А как же спаслась ты?
– Муж обоих…
– Убил что ль?
– Да, – больше ничего Аксинья вымолвить не смогла. Вспомнила тот страшный вечер, и зашлось сердце, затрепыхалось.
– Поделом им. Я рада их смертушке. Поганцы!
– Что сразу мне не рассказала?
– Так стыд душу застил. Что ж делать теперь?
А чем поможешь? Девства не воротишь.
– Правду жениху не рассказать. Позор. Да… – Аксинья не видела выхода.
– Бросит он меня сразу. Любит, знаю. Но не свяжет себя с нечистой невестой.
Поплакали молодухи, долго судили-рядили, а путного ничего не придумали. Какая дорожка у порченой девки? Либо в обитель монашескую грехи отмаливать, либо вековухой у родителей или братьев, если смилостивятся над непутевой.
* * *
Жизнь текла своим чередом. Становились холоднее ночи, предвещая скорое наступление осени. Звезды казались на темном небосклоне огромными, перемигивающимися светлячками. Аксинья с Григорием порой сидели на крыльце и любовались небом. Прощались с жарким, принесшим им счастье летом.
– Смотри, Гриша, Гусиная дорога![48] Действительно, будто птичья стая улетает на юг.
– А крымцы именуют Соломенной дорогой. Три вора у соседа солому украли, стали ее увозить. А она сыпаться давай на землю. Взмолились они: Аллах, скрой грех наш. Внял он их молитвам и поднял солому на небо. Булат рассказывал мне, сопляку.
– Булат… А кто он?
Аксинья почувствовала: не хочет муж отвечать. Пересилил себя:
– Булат – учитель. Всем, что умею, я обязан ему.
– Он был твоим хозяином?
– Нет, кузнецом. Когда-то он был таким же пленником, как и я.
– Тоже московит? А…
– Все, спать пора, Аксинья, – пресек дальнейшие вопросы муж.
Только что веселый, ласковый, он сразу замыкался, лишь речь заходила о прошлом. Аксинья вспоминала, как они с Федей нашли на полянке ежика. Он свернулся клубком и так и не показал свою мордочку любопытным детям. Также дыбил иголки Григорий.
Аксинья прижалась к мирно спящему мужу и почувствовала, как на ноги запрыгнуло маленькое существо и радостно замурлыкало. Недавно она забрала у Маланьи двух смолисто-черных котят, баба собиралась их утопить в корыте: «Лишние уже. Куда девать ораву?» Одного котенка она оставила себе, другого – отдала Глафире. Котята подрастали шкодливыми и неугомонными. Уголек так и норовил спать с хозяйкой, кусал пятки недовольного мужа.
* * *
После сбора урожая играли свадьбу Анфисы и ее городского, богатого жениха Лаврентия. Родители невесты, Ермолай с Галиной, нарадоваться на жениха не могли: бесприданную, не больно видную Анфису удалось им пристроить так удачно.
Родители Лаврентия имели две варницы, и единственный сын должен был унаследовать все. Маленькая, пряничная Анфиса забавно смотрелась рядом с худым носатым женихом. Лаврентий высмотрел ее в храме во время рождественской службы, пару раз встретил на базаре, поймал, обхватил длинными руками на весенних игрищах и поставил родителям условие: или она будет женой, или сын холостым останется.
Аксинья радовалась за подругу, но ясно читала на лице ее беспокойство. Решили подруги, что положит Фиса маленький ножичек под постель и, порезавшись в укромном месте, испачкает простыню.
Первый день свадьбу играли в доме жениха, в Соли Камской. Деревенские гости с восторгом оглядывали просторный дом в два этажа, большие амбары с солью. Ермолай налегал на крепкое вино, привезенное с южных, пропитанных солнцем земель, а Галина все не верила своему счастью. Даже бабка Матрена присмирела, не поминала про грешниц и божье проклятие.
Веселясь, кружась в задорном танце с мужем под звуки балалаек и свирелей, Аксинья порой перехватывала тревожный взгляд подруги. Бледная, осунувшаяся, Анфиса каждый миг помнила о своем бесчестии. А гости потешались над невестой: мол, смущается, бедняжка.
Ранним утром, еще до того как запели петухи, трясущаяся Анфиса среди устроенных на ночь гостей нашла Аксинью.
– Не получилось у меня, – рыдала она. – Понял все Лаврентий. Позор мне.
Аксинья вытащила ее из дома в сени, по-городскому просторные, стала успокаивать, гладить по простоволосой голове.
– Аксинья, – выскочил в сени взъерошенный Лаврентий, – выйди.
Она, оставшись у двери, слышала, как сбивчивым шепотом Анфиса рассказала мужу правду, как получила оплеуху от разгневанного Лаврентия.
Утром гостям показали доказательство девства молодой супруги, свадьба переместилась в Еловую, к родителям невесты.
Через пару месяцев радостная Анфиса приехала из города в родную деревню. Первым делом побежала к подруге. Муж простил ее прегрешение, и хотя порой прикладывался к ней тяжелой пятерней и обзывал, но любил без памяти.
Аксинья и Григорий, приехав в Соль Камскую, непременно заходили в гости к Анфисе и Лаврентию. Тот косился недовольно на женину подругу, знавшую слишком много. Но хозяином был радушным и гостей привечал чин по чину.
* * *
Аксинья привыкла к своей роли замужней бабы, к хлопотам по хозяйству, пробуждению с первыми петухами, заботой о муже. Перестали быть для нее наказанием и ночи: то ли дело в чудодейственном снадобье с китайской травой, то ли в ней пробуждалась женщина. Теперь и сила его объятий, и укусы, и животная страсть уж не пугали жену, только радовали как доказательство его любви. Муж ее баловал: дарил то бархат, то зеркало, то скрыню – чудную шкатулку с замочками. Она его любила со всем жаром юного сердца.
Тоска по родительскому дому стала уходить в прошлое. Аксинья часто навещала мать, шушукалась с ней в светлице, спрашивая мудрого совета. Уходя, не смотрела уже она с тоской на родителей, брата, печку, где столько в детстве провела ночей, с охотой шла домой к мужу и своему еще немудреному хозяйству.
Ульяна охала и жаловалась подруге:
– Драчливый дитенок у меня в животе сидит. Мальчишка, я так думаю!
Аксинья подставляла ладонь, ощущала толчки и завидовала подруге.
Ульяна с Зайцем жили душа в душу, оба оказались смешливы и неугомонны, подходили друг другу как два сапога пара. Даже раздувшаяся, как шарик, Ульяна для мужа была «цветочком» и «любой».
Анна смотрела, смотрела на Аксинью, в канун Рождества не выдержала и спросила дочь:
– Дочь, ты все с котенком своим возишься… А пора бы уже и о детках думать.
– Так думаем… – смущенно хихикнула, – стараемся!
– И трав ты не пьешь дурных?
– Матушка, ты что? Нет, конечно! Гляжу на Ульяну и мечтаю…
– Наша порода-то плодовитая… Бывает, с одного раза брюхо растет. И я, и мать моя… Может, тонка ты еще… Рано, вот Бог пока и не дает.
В январе, на Крещение Ульяна почуяла, что рожает. Глафиру звать отказалась:
– Чтоб ноги ее в моей избе не было!
Потому Анна, Маланья и Аксинья помогали Ульяне разрешиться от бремени. К изумлению опытных баб, дите явно торопилось на свет Божий. К вечеру молодуха родила сына.
– Крепкий, горластый, – шлепнула Анна по заднице младенца.
Аксинья перерезала пуповину. Ульяна стонала:
– Мамочки… Боль какая!
– Бабоньки, у нее в животе кто остался! – вскрикнула Маланья. – Что за диво!
– Двойня у нее! Надо Глафиру звать. Вон Ульянка уже в беспамятстве. Беги, Аксинья!
Глафира не сразу согласилась помочь:
– Что сразу не позвали? Там видно было сразу, что двойня. Ульянка, разобиженная, кланяться не хотела. А зря!
– Баба Глаша, давай скорее. Худо ей!
Глафира сделала все, что могла. Второй ребенок не хотел тело матери покидать, измучив ее до предела. Ульяна то приходила в себя, успев прошептать: «Прогони знахарку», то вновь теряла сознание. Она уже не кричала, а стонала надрывным голосом.
– Ножками дитя идет, и слабое. Первый все соки материнские высосал, второму не остались. Надо вытягивать ребенка, а то мать помрет.
С ужасом наблюдали бабы за знахаркой, которая по локоть в крови возилась над роженицей. Второй ребенок и правда оказался маленькой, заморенной девчушкой. Она даже не подавала голоса, пока Глафира не перевернула ее верх ногами и не хлопнула хорошенько. Девчушка замяукала, жалостно и тихо.
– Не жилица, – безжалостно постановила она, вытерла руки и поковыляла к своей избе.
Анна долго оставалась с Ульяной, промокала лицо роженицы, поила ее отваром, приготовленным Аксиньей. Заяц ходил ни жив ни мертв, переживая за жену и детей.
– Тетя Нюра, как они? Обойдется? – заглядывал он в глаза бабе.
– Хорошо, соколик, обойдется, пожалеет Бог, – обнадеживала Анна и молилась на образа.
Аксинья так устала, будто сама рожала. На рассвете она вернулась домой, упала на лавку и проспала до позднего вечера. Муж тихо трапезничал, и Аксинья была ему благодарна, что не будит он ее, жалеет.
Сонная, сползла она с лавки в одной рубашке и оказалась у мужа на коленях. Усы щекотали ее шею, а руки Гриши уже оказались на груди.
– Кого там подруга твоя родила?
– Двойня у нее, мальчик с девочкой, – тихо ответила Аксинья.
Через пару дней Ульяна пришла себя. Сын задорно кричал и требовал молока, а дочка день ото дня слабела. Александровский священник при крещении нарек мальчика Антоном, девочку – Аглаей:
– Имя моих деда и бабки, – выбрал Георгий Заяц.
Горевать по таявшей Аглаше матери было некогда. Тошка не давал Ульяне ни минуты покоя. Проснувшись в любое время, он истошно орал, пока не оказывался на ее руках. Аксинья и Анна помогали молодой матери со стряпней и стиркой, баюкали Тошку, как родного.
– Какой черноглазый да темненький! И родился с волосами! – восхищалась Анна. – Красавец! – Она тосковала по внукам. Ни один из ее шестерых детей не дал ей счастья понянчить «малую кровинушку», и сын Ульяны заменил ей внуков.
Антошка тихо посапывал в своей зыбке, а мать пела дочке последнюю колыбельную. Прожила раба Божия Аглая две недели и тихо угасла на руках матери, ловящей ее последнее дыхание.
Аксинья помогла Ульяне обмыть маленькое тельце. Слезы капали на синие ручки и ножки, на полотно, спеленавшее Аглаю в последний раз.
Они уже закончили омовение, но Аксинья медлила. Она хотела сказать подруге какие-то важные слова, утешить ее в неизбывном горе. Но голос ей не повиновался. Ульяна баюкала дочку, и все были лишними в горестном их единении.
– Гриша, так страшно. – Аксинья скинула обувь.
– Горе… Бедная баба. Но на их счастье с Зайцем – сын крепкий растет.
Муж даже в лице поменялся, опечалился из-за смерти Агаши. «Не любит Ульяну, а как сочувствует ей, большое сердце у моего мужа», – с теплотой подумала Аксинья. Этой ночью она крепко прижималась к Григорию, но перед глазами все всплывало синеватое лицо ангела.