3. Плен

Апрельское утро выдалось тихим и безоблачным. Кое-где еще не сошел снег, от земли тянуло холодом. Пригревавшее солнце в очередной раз дарило людям надежду: угрюмая, холодная зима прошла.

Служба в храме затянулась. Отец Михаил, любуясь своим звучным голосом, слаженным пением хора, отдавал все силы утрене. Аксинья с Григорием с удовольствием подчинились людскому потоку, вынесшему их за резные ворота храма после службы.

Гуляя с мужем по торговым рядам, Аксинья испытывала особое чувство довольства весной, праздником, собой, Григорием и размеренно текущей жизнью. Бурлила в ней та чарующая беззаботность, что охватывает воробьев солнечным мартовским утром, что гонит сок по стволам отогревающихся деревьев.

Ничто не омрачало ее взор – ни сор у каждой лавчонки, еще не убранный по весне, ни лай собак, ни юродивые, тянущие свои грязные руки к молодой, нарядно одетой паре. Она кидала по полушке в каждую протянутую руку, грязную, изъязвленную, и слышала обычное «Благослови вас, Господь».

Хозяин ювелирной лавки, круглый румяный купец, увидев издалека Аксинью с Григорием, стал настойчиво зазывать их:

– Зайдите, люди добрые! Нигде вы такого товара не найдете. С самого Великого Устюга ко мне едут! Злато-серебро, лалы, яхонты, смарагды! Все есть!

Поддавшись искушению, они зашли и обомлели. Лавка напоминала сундуки царя из сказки! Аксинье приглянулось ожерелье, прихотливо извивающиеся листья и цветы с вкраплениями бирюзовых ягодок. Не торгуясь, кузнец заплатил за него немалую цену – гривну – и заботливо застегнул на Аксиньиной шее.

Неподалеку от лавки скопилась толпа. Подойдя ближе, Гриша с Аксиньей увидели, что мужики и бабы окружили парнишку лет десяти с намертво зажатым в руке калачом. Булочник истошно орал:

– Вор, держи вора!

Окруженный толпой воришка от наказания убежать и не пытался. Одет он был скудно, в рванье, на чумазом лице испугом блестели глаза.

– Ишь, повадился! Не первый раз таскает! – вопил булочник, брызжа слюной.

– Наказать надо вора! Чтоб знал впредь! Заработай да ешь, – раздались крики в толпе.

– Светлое Воскресенье сегодня! Прости Христа ради, – молила молодая женка.

– Всех прощать – разворуют! Ему с пользой будет!

Булочник уже стягивал дырявые порты с парнишки. Чьи-то руки ему помогли, сунули прут, и тот стал с видимым удовольствием охаживать парнишку. Тот на ногах не устоял, упал в весеннюю жижу. Разохотившаяся толпа пихала, пинала сопливого вора.

– Виданное ли дело! Изуверы! – причитала сердобольная, а избивающие вошли в тот раж, когда не помнит уже человек, за что, кого увечит, чувствует только черный азарт и гнев, во много раз усиленный теми же чувствами сопящего рядом соседа. Григорий, с усилием растолкав мужиков, за шкирку поднял парня и утащил. Схватив другой рукой Аксинью, он быстро стал пробираться подальше от толпы, которая обескураженно смотрела ему вслед, будто дети, у которых отобрали игрушку-свистульку.

– Нашли мальчика для битья, – шептал Григорий, и жена не могла узнать в этом шипении его звучно-сладкого голоса.

– Дяденька, пусти, – хныкал мальчишка, не понимавший, куда его тащит грозного вида мужик с пудовыми кулаками.

– Остолоп, он же спас тебя, – говорила Аксинья.

– Спасибо, – пацан крутил патлатой головой, рассматривал волчьим взором спасителей. – Пусти, – буркнул он.

– Я не держу тебя, – Григорий разжал пальцы, и воришка скрылся в узком переулке.

Оксюша видела, что муж думает о чем-то тяжелом и важном для него, хмурится, сжимает кулаки. Не спрашивала, боялась растревожить.

– Даже копейки на калачи не дали бедолаге, – вздохнула Аксинья.

Абдул резво трусил домой, порой кося темным влажным глазом, встряхивал пышной гривой. Чуткий, как верный пес, он улавливал настрой хозяина по одному движению поводьев.

– Давай, жена, с ветерком прокатимся! Что мы тащимся еле-еле! Абдулушка, как в старые времена… Мчи!

Горячего коня не надо было долго просить, он мчался что есть мочи, будто гналась за ним стая чертей! Телега, подпрыгивая на ухабах, жалобно скрипела. Холмы, поросшие хлипким березняком, мелькали перед глазами Аксиньи. Резкий поворот в верстах двух от Еловой, телега наклонилась, казалось, падение неминуемо… Но опытная рука выровняла телегу, и вороной продолжил свой бег.

Аксинья чувствовала, что на смену сковывающему страху приходит бурный восторг, что кровь быстрее бежит по венам, что хочется кричать во все горло, подставляя лицо упругому ветру. Она так и сделала, и над дорогой раздался ее резкий крик, вспугнувший стаю воробьев.

– Поняла? Бурлит все, а? – сверкая темными цыганистыми глазами, повернулся Григорий к жене, и что-то неистовое мелькало в его взгляде, в резких движениях рук, в самом повороте плеч.

– Да, Гриша! Шибче давай! – Он в ответ захохотал во все горло, а Абдул все мчал и мчал их по извилистой дороге.

Только перед самой Еловой кузнец утихомирил коня. На лоснящейся шкуре пот проступал хлопьями, бока утомленно вздымались.

– Загнал тебя, золотце, – гладил Гриша гриву вороного, осторожно снимая упряжь. Аксинья порой завидовала жеребцу, ее муж ласковыми словами не баловал.

Будто истратив весь свой запал, все веселье, муж вновь стал молчалив и задумчив. «Ох, как разобраться в твоей головушке?» – вздыхала Аксинья.

Вечером Григорий за сытным мясным ужином потребовал наливки. Стопку, другую… Он пил так, будто решил уничтожить все припасенное в погребе.

– Да что с тобой? – не выдержав, вскрикнула Аксинья. Муж мог выпить, во хмелю был добр и благостен. Но с такой жадностью он никогда не хлебал пойло, не был пьяницей.

– Заглушить хочу… А не выходит, окаянная…

– Что заглушить-то? Скажи, может, легче станет…

– Не станет… Тебе лучше не знать… Ты молодая еще. Хорошо о людях думаешь… Обо мне… Разочарую я тебя.

– Нет, Гриша, что бы я о тебе ни узнала, это любовь мою не уменьшит, не погасит… Не верю я, что ты мог плохое что совершить сам, по выбору своему. А если судьба заставила, это не твой грех, – убеждала жена.

– А ты мудра… Уж не знаю с чего…

– Рассказывай!

– Отрок тот меня напомнил. Напомнил, как меня избивал серб по приказу Абляза-аги…

Григорий

Туманной дымкой застилало Гришин дом, родителей, братьев-сестер.

Помнил он свои ощущения. Вот в руках сочная розовобокая груша. Сок стекает по подбородку. Старшая сестра Вера ругает и тут же хохочет, смешно закатывая глаза.

Помнил шершавые руки отца, когда тот спускал его с телеги.

Помнил, как нравилось ему смотреть в голубое небо, на яркое солнце. Он спорил и всегда выигрывал, мог дольше всех не отводить глаза от южного светила.

Четко, как сменяющиеся картинки на лубке у скоморохов, он запомнил день, когда татары пришли в их деревню. Беш-беш – так называли они грабительские набеги на московитов.

Не звенели колокола на церкви, не кричал никто истошно «Татары идут!». Не успели.

Бешеным вихрем пронеслись всадники в островерхих шапках по деревеньке, снося головы мужикам. Кто-то из обитателей деревни успел схватить топоры, вилы, лопаты… Да без толку. Изверги рубили направо и налево, поджигали бедные домишки. И гортанные громкие крики вспарывали деревенскую улицу.

Татар не интересовал тот жалкий скарб, что можно было найти в избах. Им нужны были люди. Товар. Будущие рабы.

Жалкой кучкой сгрудились деревенские на пятачке, окруженные пылающими развалинами того, чтобы недавно было их домами, их жизнью.

Жизнь закончилась. Началась неволя.

Крепких мужиков, молодых баб и детей лет с семи крымчаки связали веревкой и погнали. Остальных – зарубили на месте. Иссушенная земля впитывала жизненные соки тех, кто недавно ходил, работал, смеялся. Дети недоуменно косились на кучу рук, ног, голов, окровавленных тел, не в силах принять свершившееся зло.

Гришке тогда не исполнилось и семи лет, он мог оказаться в кровавой куче, высившейся в конце улицы. Там оказались младшая сестра, друзья, соседские мальчишки.

Ему повезло. Предводитель татар, Арслан, мерил по своей здоровенной сабле: выше сабли – живешь, ниже – голову с плеч. Гриша для своих лет был высок и крепок, потому голову сохранил.

Гришка думал, что татар много. А оказалось: всего-то семеро. Пленников много больше.

Зной. Жажда. Ноги заплетаются. Руки опухают от веревок. А татары только орут что-то обидное на своем поганом языке да хлещут плетью. Мол, шагайте быстрее.

Привал днем. Скудная каша. Если повезет – с двумя волоконцами мяса, что отобрали у местных.

Пленники все озирались, надеялись, что будет погоня. Спасут их сородичи, отправит богатый барин за ними людей. Не дождались. Страшно в степь за татарами идти. Ничего, одной деревенькой больше, одной меньше – не беда. Для барина ущерб невелик.

Путь в Крым был долгим. Из трех с лишним десятков русских довели татары только двадцать. Кто сам помер в пути, троих мужиков зарубили. Смельчаки ночью напали на стражников. Одного мужика татары убили на месте, двоих прибили к столбу. Среди двух мучеников был отец Гриши, подбивший остальных на риск. Надеялись спасти баб и детей. Да Бог оставил милостью своей несчастных рабов.

Мать Гриши – шла, упала, татары потормошили – мертвая. Сестра четырнадцати лет, десятилетний брат брели рядом с Гришей.

Потом стало легче. Жар помягче, трава зеленая, плодов, диких, кислых, с горчинкой, вдоволь. Возле дороги растут – бери да ешь. Язык татарский учился сам собой. Ноги привыкли к дороге. Один из татар, тот самый Арслан, даже подкармливал маленького Гришку. Похож на сына, такой же чернявый, угрюмый и упрямый.

Кафа ошеломила пленников величиной и разноязыким гулом. Татары продали пленников, выручили свой барыш. Русских покормили, помыли, одели, чтобы подороже продать. Мужиков – отдельно, баб – отдельно, детей – отдельно.

Невольничий рынок пестрел: и чернокожие белозубые рабы (Гришка чуть шею не свернул, на чудо глядючи), и смуглые с бронзовым отливом, и русоволосые мужики, бабы, девки, дети ждали покупателя. Кто понурил голову, кто с вызовом смотрел на важных купцов и евнухов, приценявшихся к живому товару, кто шептал проклятия.

Сестра Вера была хороша, со своими волнами темных волос, точеным носиком, хитрым прищуром кошачьих глаз. Продавец содрал с нее одежку и стал крутить во все стороны, показывая прелести. Гришка отворачивался от того помоста, где показывали его сестру, а глаза все равно возвращались к Вере. Видел, что покупатели жмутся, не дают тех серебряных, что стоила девка. Продавец стал крутить ее сосок, чтобы налился он розовым соком, щипать живот… Гришка закрыл глаза, и слезы полились, как ни крепился малец. Вера пела колыбельные, Вера подтирала сопливый нос… А теперь, раздетая, выставлена на потребу всем… Открыл глаза – и нет ее уже. Не видел он, как увели сестру.

Брата забрал узкий худой носач в зеленом узорчатом кафтане. Ему, как лошади, проверили зубы, пощупали мышцы. Зазвенели монеты, которые худой передал продавцу. Тот с подобострастием кланялся покупателю, видно, влиятельному человеку.

Сам Гриша приглянулся важному купцу с тремя подбородками, хитрыми глазами и манерой беспрестанно шевелить пальцами. Мальчик так и смотрел на эти пухлые пальцы с беспорядочно нанизанными кольцами всю дорогу до каменного дома.

– Абляз-ага, – почтительно поклонился пожилой сухонький привратник.

Купец определил мальчишку в подручные к кузнецу Булату. «Добрый дядька», – сразу решил Гришка и немного воспрянул духом.

– Откуда будешь, карапуз? – русские слова звучали у кузнеца мягко, забавно.

– С Белогородщины.

– Земляк, значит, – залучились радостью узкие, в морщинистых веках глаза кузнеца. – Я с деревеньки под Путивлем. Татары пригнали?

– Да, напали. Кого перебили, кого в плен взяли.

– Бедолага. Ничего, привыкнешь. Я таким же мальком был.

Булат жалел пленника, не загонял его тяжелой работой. Больше учил, как металл отличать, как горн раздувать, как молот верно в руки брать, рассказывал байки про кузнецов.

– А ты… Тоже раб? – осмелился спросить Гриша.

– Нет. Уже нет. – Булат помрачнел. Мальчика мучило любопытство, но он молчал. Затаился со своими вопросами до поры.

Широкий, кряжистый, невысокий ростом, Булат будто врос в пол своей кузни. Коротко стриженные волосы под колпаком, узкие глаза, смуглое лицо – его было не отличить от местных.

Гришку нарядили в татарскую одежду: большие ему шаровары, кольмек – так звалась у крымчаков рубаха, выцветший илит – короткую безрукавку. Определили спать в каморке у кузни. «Шаровары, кольмек, илит, феса», – повторял паренек новые слова, и они перекатывались на его языке, как горошины. Это был чужой, неродной язык, язык поработителей, но Гриша быстро его учил и полюбил странные, так не похожие на русский язык фразы. «Селям алейкум!», «Бугунь ава сыджакъ[49]», «Аджайип! Пек аджайип![50]» – так и сыпал горошинами Гришка.

В каморке пахло раскаленной крицей, зато сохранялось тепло – большего Гришке и не надо. Он натаскал драных одеял и подушек, выделенных ему грозного вида домоправительницей – Азат-ханум. Она смотрела на мальчишку, как на грязь под своими ногами, но тряпок дала в избытке.

Через год Гриша походил на татарчонка: с темными, кудрявыми волосами, облупленным на солнце носом и в новой рубахе с красным кушаком. Бойко болтал по-татарски, по-настоящему прижился в доме Абляза-аги. Возиться в кузнице ему нравилось. Мальчик чувствовал, что это его дело. Какое-то колдовство чудилось ему в том, как холодное невозмутимое железо раскалялось докрасна и принимало любую форму, какую мастер пожелает.

Булат нашел в его глазах верного ученика и между делом рассказал свою историю. Он был чуть старше Гришки, когда татары продали его Абляз-аге. Спокойный, рассудительный паренек пришелся по нраву купцу. А через несколько лет, когда Борис принял ислам, его сделали свободным человеком. Бывший Борис, нынешний Булат, стал кузнецом при огромном доме Абляза. Булат обзавелся симпатичной хохотушкой-женой, купил маленький глиняный домишко на окраине Кафы и жил припеваючи.

– А как же ты веру Христову променял на магометанство? – не выдержал паренек.

– Вера она одна. Хоть Бог, хоть Аллах, для хорошего человека везде приготовлен рай, для плохого – ад. Если б родичи, односельчане меня нынешнего встретили, стыдили бы, врагом, перебежчиком назвали. А так… Полюбил я Кафу, Крым, благостно тут, дышится сладко. Так что, Гриша, стыда во мне нет. Ни на полушку.

А мальчик силился понять и не мог: отказавшийся от веры отцов – предатель, плохой человек, а Булат на дурного человека был совсем не похож. Где правда?

За долгие часы работы в кузнице Гриша рассказал Булату все свое незатейливое прошлое, как взяли их в плен, как брат с сестрой были проданы на невольничьем рынке.

– Сестра-то красивая?

– Да, – вздохнул мальчик.

– Поди в гареме она, во дворце ублажает бея.

– Бедная Вера…

– Могло быть и хуже… сына родит – будут ее холить и лелеять, а нет – замуж выдадут, – успокаивал Булат.

– А брата купил какой-то худой богач…

– Носатый, важный?

– Да.

Булат промолчал и насупился.

– Что? Скажи, все равно узнаю.

– Это правая рука очень богатого бея, который покупает в основном мальчиков.

– Для чего ему мальчики?

– Развлекается он с ними…

– Как? Играет что ли?

– Играет, а как же? – не стал мальцу говорить правду добрый Булат.

Позже Гриша узнал, как развлекаются некоторые беи с мальчиками. Грех пришел от османов, некоторые находили особую радость в использовании отроков в том деле, для которого самой природой предназначены девки. Гриша пытался не думать, каково живется брату и сестре, отстранял от себя прошлое и родичей.

В доме было много слуг, почти все девки, болгарки, московитянки, грузинки… Они скребли полы, мыли посуду, стирали, готовили и… ублажали хозяина. Все они были юны, не старше двадцати лет, только Азат-ханум и кухарка Латифа-апте красотой и молодостью не отличались. Остальные же рабыни покупались лично хозяином на невольничьем рынке. Кто месяц, кто год, а кто и пять лет девушки служили у купца, а потом пропадали.

Гришка держался от девок в стороне, почему-то их опасался. Пылал он преданной сиротской любовью к Латифе. Круглая, веселая кухарка была немолода, но на ее толстощеком лице сложно было сыскать хоть одну морщину. Мальчуган преданно заглядывал в глаза «бабушки-апте», бросался за любую работу – воду принести, сбегать за пряностями – в доме на привязи его не держали – и добился своего. Кухарка привязалась к нему, как к родному, подкармливала его то пахлавой, то чебуреками. Тайком от хозяина. Гриша, радостно улыбаясь, благодарил:

– Сагъ олунъыз! Мен чиберек севем![51]

– Вот лепечет по-татарски! Будто наш! – восторгалась кухарка и прижимала его к своей объемистой груди. – Вылитый крымчак, чернявый да хитрый. Не Латифу любишь, а стряпню мою, стервец! – Гришка мотал головой и прижимался крепко к кухарке. Обоим доставлял ни с чем не сравнимое удовольствие каждый день повторявшийся разговор.

На сытной еде в купеческом доме Гриша рос быстро. Баранины, чебуреков, харчо его необъятная утроба поглощала немыслимое количество. Каждый год шаровары ему приходилось удлинять, иначе длинные крепкие ноги торчали немым укором ворчливой Азат-ханум.

– Окаянный рус, – ворчала она. – Растет, как тесто на жаре. Портов не напасешься.

Уже к тринадцати годам Гриша стал матереть. Худые руки покрылись буграми мускулов, плечи приобрели гордый разворот, под носом стал пробиваться видимый пух.

– Ишь, ранний, – улыбался Булат. – Ты девок наших берегись, а то Абляз живого места не оставит!

– Какие девки? – кривился Гриша. А ночью в своей каморке порой представлял смазливых рабынь и рукой своей делал то, что мечтал получить от девок.

Зимним вечером к Аблязу-аге пожаловала важная гостья в густой парандже. Турчанка, Айше-ханум, вдова влиятельного сановника, держала в кулачке многих людей Кафы. Она имела тайные дела и с хозяином. Грише не было дела до Айше-ханум, он, разгоряченный, таскал в сарай кувшины с маслом и вином, когда взгляд вдовы скользнул по его плечам.

– А это что за раб?

– Московит, Айше-ханум, – кланялся угодливо Абляз и, увидев интерес, предложил: – Подарю тебе его, госпожа… он сильный, кузнецу помогает.

Вдова задумчиво посмотрела на парнишку, поколебалась и согласилась:

– Продавать не надо, а на недельку возьму. Ты же знаешь, Абляз, у меня одни женщины в служанках да евнухи. Домоправительница моя просила мальчишку, что-то починить… мужскую работу переделать в саду. Потом верну, – под покрывалом мелькнула улыбка. – Вечером отправь.

Гришке выдали овечий кафтан и в сопровождении Азат-ханум, как всегда непроницаемой и суровой, он дошел до огромного забора, скрывавшего особняк вдовы.

Всю работу мальчик переделал за два дня и заскучал: «Зачем взяли, если толком делать ничего не надо. Тоска. Скорей бы домой», – думал он, не замечая, что дом хозяина именует уже своим.

Вечером третьего дня доверенная служанка Айше-ханум повела Гришу в баню, хозяйскую, огромную, вымощенную мрамором, слишком роскошную для обычного раба. Послушно ополоснув тело и промыв непослушные вихры розовой водой, Гриша пошел следом за служанкой. Запихнув его в тускло освещенную комнату, она быстро вышла. Озираясь по сторонам, мальчик различил за резной ширмой силуэт.

– Иди сюда, – позвал его женский властный голос.

Оробев, Гриша обогнул ширму и обнаружил возлежащую на диване хозяйку. Без покрывала, закрывавшего ее лицо, было понятно, что она не стара и хороша какой-то хищной, опасной красотой. Узкое лицо, узкие глаза, пышная грудь, покатые бедра, скорее открытые, чем скрытые тонким одеянием.

– Что стоишь, сядь на пол, – скомандовала Айше. – Курагу, орехи будешь? – кинула горстку, как собачонке. Орехи рассыпались по полу. Гриша собирать не стал.

Выпростав из-под длинного одеяния ноги, Айше заставила парня битых полчаса гладить ее гладкие пятки, тереть, разминать. Шершавые, жесткие руки Гриши недоуменно выполняли непривычную работу.

– Давно у Абляза? – неожиданно остро глянули на Гришу узкие глаза.

– Да, с малолетства.

– Иди, служанка тебя проводит.

Парень вернулся в комнатку, не понимая, зачем ему было поручать то, что могла сделать любая служанка. «Бабские причуды», – решил он. И отчасти был прав.

Овдовев больше десяти лет назад, в самом соку, таки не родив ребенка от дряхлого влиятельного мужа, Айше-ханум томилась. Второй раз замуж она не вышла. Самые влиятельные мужчины Кафы не раз делали попытки объединить силу и могущество с ней. «Второй, третьей женой… не хочу», – капризно думала она. А потом решила, что вообще не отдаст себя в чьи-то руки. Старый муж попил немало ее молодой кровушки, заставлял поднимать его увядшие чресла. Когда жена не справлялась с этой сложной задачей, он хлестал ее кнутом, а утром заискивающе улыбался и заваливал драгоценностями.

Через год Айше стала скучать. Всего в достатке, а чего-то не хватает. Потом поняла – требовало ласки ее еще упругое, изнеженное маслами тело. Иногда она стала рисковать – покупала мальчишку. Нравились ей совсем молодые, с безволосой грудью и пушком над губами… Тешилась с ним и продавала другой хозяйке. Старая служанка шептала: лучше сбросить в воду в завязанном мешке, но Айше было жалко мальчишек. И она верила: ни они, ни их хозяева не отважатся обвинить ее в чем-то греховном. Если бы поймали ее за прелюбодеянием, то просто бы по закону закидали камнями.

На следующий вечер у хозяйки новый каприз. Русский прислужник лизал, гладил ее пятки, ее гладкие смуглые ноги. Одеяние поднималось все выше, и Гриша стал понимать, к чему его ведет приказ хозяйки. Все его естество напряглось от надежды. Когда он дошел до крепких коленей, она внезапно поднялась с ложа, посмотрела ему прямо в глаза и хищно вонзилась своим языком в его рот. Потом ее рот спустился ниже, лаская его соски, обведенные полукружьями темных волос.

Первый раз хозяйка осталась недовольна рабом. Уже через минуту он безвольно обмяк, недолго бившись в страсти. Второй-третий раз она кричала, расцарапав его спину до кровавых полос, вонзаясь зубами в шею так, что ему даже стало боязно.

С каждой ночью Айше-ханум кричала все громче и громче и будто в наказание все глубже вцеплялась ногтями в плоть мальчишки, стегала его плетью, будто получала удовольствие от его болезненной дрожи. Потом сама же мазала прохладной мазью его раны.

Она продержала его дольше, чем собиралась. Привлек Айше этот раб с телом мальчика и несгибаемым характером взрослого мужа: как она его не унижала, он не просил пощады.

– Собирайся. Завтра возвращаешься к своему хозяину. Рад?

– Нет, – уже не скрываясь, ухмыльнулся Григорий, – там не будет вас и вашей…

– Наглец… Свободен! Подожди-ка!

Повинуясь мимолетному порыву, испытывая благодарность к юному самцу, Айше решила одарить его. Протянула небольшой перстенек с искрящимся камнем.

– Смотри на него и вспоминай меня. Потом на палец девке наденешь, женой ее назовешь. А меня, игры наши вовек не забудешь.

Утром Григорий в сопровождении служанки Айше-ханум вернулся в дом Абляз-аги, с жаром принялся помогать Булату, чувствуя, что в самом деле соскучился по своему спокойному, упорядоченному житью.

Раздувая горн в жаркий день, Гриша скинул рубаху. Увидев отметины, свежие и покрывшиеся заскорузлой розовато-багровой коркой, кузнец присвистнул:

– Плохо ж ты там работал, если тебя так стегали, – и с удивлением перехватил взрослый взгляд мальчика.

– Хорошо я работал, Булат-ага. Так меня хозяйка награждала за хорошую работу.

– Да, видно, баба не в себе… Если мальчишек заманивает… да вытворяет с ними такое.

После Айше-ханум Гриша бежал от девок еще пуще, чем раньше. Теперь казалось ему, что женщина – это что-то грязное, томительное, обвивающее, как змея, и не оставляющее воздуха.

Все изменилось одним летним вечером, когда, запыленные и усталые, еле перебирая ногами, в дом Абляза пришли две новые рабыни. Гриша и разглядывать их не собирался. Но случайный взгляд, брошенный на одну из девок, ввел его в оторопь. На миг Гриша подумал, что купил хозяин сестру Веру. Потом понял – нет, другая девка, моложе. Похожа болгарка была на диво. А когда имя услышал – Верка, застыл.

Была она ровесницей Гриши, определили ее в помощницы Латифе. Чем больше Гришка приглядывался к Верке, тем меньше видел в ней сестру, тем большим интересом загорались его глаза. Отныне в уютной кухне купеческого дома поселился Гришин соблазн. Лукавый изгиб губ, темные волны волос, маленькие ручки и ножки, пышный стан, мелодичный голос – все напоминало Грише Веру. Только миндалевидные, вытянутые к вискам глубокие темные глаза были не похожи на золотистые глаза сестры. И другим был взгляд – не с нежностью смотрела болгарка Вера на русского мальчишку, а с презрением.

На вопросы его не отвечала, фыркала, глаза отворачивала. Парня сопротивление только разжигало. Смастерив дудочку, он протянул Верке:

– На, играй!

– Нэ. – А на карие глаза навернулись крупные слезы.

Григорий собрал пушистые розы с сотнями острых шипов. До крови искололся в буйных кустах на краю большого сада и предвкушал радость в Веркиных глазах.

Он протянул их девке, а она выбросила цветы. Ойкала, облизнула проколотый палец и убежала. Парень наливался упорством и не оставлял ее в покое. Он не думал об Азат-ханум, вороной кружившей над слугами.

Добиться. Поймать. Сделать своей.

Верку учили служанки – и справедливо: «Ублажай хозяина, старайся на глаза попасть. Будешь обласкана». Послушных, покорных, отличившихся выдавали замуж за подручных Абляз-аги, его должников или бедняков. Строптивых продавали в другие дома, совершивших тяжкий проступок – забивал плетьми одноглазый серб. Многие девушки наивно надеялись, что могут остаться в доме толстопузого купца, стать наложницей, а то и женой, но хитрый мужик пресекал эти попытки на корню. Жена ему нужна не была. Он тешился всласть с молодыми девками, не зная в том никаких ограничений, кроме святого месяца Рамазан.

Хотела замуж Вера, хотела свободу получить от хозяина, боялась русского парня с его ищущим горячим взглядом. Но молодая кровь не знает оков разума, бурлит и нарушает все запреты. Месяц спустя в своей каморке Гриша украл то, что принадлежало только хозяину – цветок невинности юной болгарки. Не был он ни нежен, ни ласков. После Айше-ханум его юное тело было испорчено ее жестокостью. Но Вера все равно была рада его молодым объятиям, после жаркой схватки обнимала его лохматую голову, пристраивала к себе на колени и гладила, гладила, а он млел от этой ласки.

Почти каждый вечер болгарка прибегала в Гришино обиталище, тайком выскальзывая из дома. Расположенная вдалеке от комнат других слуг, каморка казалась надежным убежищем. Гриша раздевал Веру и не разрешал ей одеваться до той поры, пока она не покидала его. Парню доставляло удовольствие все время видеть ее юное смуглое тело, ощущать, что она всегда готова принять его дикую страсть. Любовники уже стали задумываться о побеге, изобретали способы, как они выберутся из дома Абляз-аги, как доберутся до Белгорода.

Кто-то из девок – Гриша так и не узнал, кто, иначе бы задушил – донес Азат-ханум. В один особо сладкий момент домоправительница, не получив ответа на громкий призыв «Ачу[52], Грышка!», повелела двум дюжим слугам снести дверь и увидела пару во всей красе – голую болгарку и мальца без шаровар.

Преступников связали. Ноги сковал цепями Булат, еле сдерживавший слезы. Любовников заперли в подвале, истекавшем соленой влагой, темном, с попискивавшими мышами. На следующее утро Гришу выволокли в хозяйские покои. Он уже был готов к смерти.

Бледная, растерявшая цветущую прелесть Вера в одной рубашонке лежала на полу, будто неживая. Гриша рванулся к ней, но связанные руки и ноги в оковах не дали сделать и шага, он упал прямо под ноги хозяину.

– Смотри, раб, – насмешливо тряс Абляз-ага тремя подбородками.

Здоровый одноглазый серб снял шаровары и быстро насадил на себя почти бездыханную Веру. Гриша не мог прийти в себя от ужаса. Маленькую, нежную Веру изнасиловал серб. Придя в себя, она кричала от ужаса, Одноглазый раздирал ее тело, войдя не туда, куда положено милосердной природой.

Вера потеряла сознание, а Одноглазый продолжил пытку. Хозяину наскучило однообразное зрелище, он недовольно окликнул палача. Серб натянул шальвары, взял в руки кнут. Гриша еле сдерживал слезы, кричал и бился от ярости. А хозяин с видимым удовольствием смотрел на это жестокое представление.

– Унесите ее, она готова, – распорядился Абляз-ага. Одноглазый приступил к Грише – кнут, пинки и удары, опять кнут… Парень свернулся клубком, закрыл голову и скоро погрузился в спасительное забвение. Следующим вечером он пришел в себя, почти рассыпаясь на куски от дикой боли. Понял, что лежит в кузне на топчане.

– Я тебя сюда приволок, – склонилось над ним широкое лицо Булата. – Они бросили тебя во дворе, в крови. Я подобрал, перевязал. Жить будешь.

Гриша попытался встать, но нога наливалась мучительным жаром, подламывалась.

– Сломали тебе ногу, долго заживать будет.

– А Вера… С ней что?

– Нет ее, ушла в мир иной. Да сжалится Аллах над ее душой!

Григорий отвернулся к стене и с неделю не разговаривал, погрузившись в свой внутренний ад. На нем все заживало как на собаке, и скоро с помощью смастеренного Булатом костыля он стал скакать по кузне.

– Скоро хозяин увидит тебя, опять будет бить, – предупредил кузнец.

– Мне уже неважно.

– Мне важно! Зря, что ли, спасал тебя? У тебя, парень, один выход.

– Какой?

– Стать мусульманином.

– Не буду я предавать веру свою… умру лучше.

– Дурак ты, Гриша. Говорил я тебе, неважно, как Бога ты зовешь, главное, что у тебя в душе. Ты молодой такой, станешь свободным, вернешься домой, забудешь все.

– Освобожусь?

– Да, ты в неволе больше шести лет, а по нашим законам такого раба должны освободить. Если ты неверный, никому нет дела до того, соблюдает ли хозяин закон. А правоверного никто не посмеет обижать.

– Согласен. Я приму ислам. Неруси проклятые…

Через два дня пришел мулла, хлипкий старичок, большой друг Булата. Он долго беседовал с Григорием, расспрашивал его о житье-бытье. И тот, сам не ожидая, рассказал ему все как на духу – про семью свою, про Айше-ханум, про Веру.

– Иблис, дьявол по-нашему, тебя искушал, вводил в грех. Молись Аллаху, он один тебя спасет, – поучал старик, произведя впечатление на парня своей мудростью и терпением.

Три раза Григорий сказал: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его» и стал мусульманином. Теперь он пять раз в день совершал намаз, как и все домочадцы, а первый поход в мечеть стал для него событием – бело-синие расписные стены, огромный купол, стройный минарет…

– Чудеса! – озирался Гриша, думавший почему-то, что у басурман храмы куда хуже православных. Мечеть та стала самым красивым из того, что видел он за свою недолгую жизнь.

Через пару дней лекарь совершил над ним жуткое действо, окончательно превратившее Гришу в правоверного. Не предупреждая, резким движением худой, высокий старик отсек кусок крайней плоти. Парень терпел, стискивал зубы, дав себе зарок не кричать от боли в память о замученной Вере.

Абляза-ага обращению раба своего в магометанство был не рад. Вскоре Григорий услышал долгожданное:

– Выметайся отсюда. Радуйся, что Булат тебе помог, а то сдох бы, как проклятая собака.

У Григория оставалось одно важное дело. Вечером он попрощался с доброй кухаркой и Булатом, в последний раз лег спать в кузнице. С рассветом змеей выскользнул из своей каморки, не скрипнув и половицей.

Серб спал один в небольшой комнатушке, расположенной на отшибе дома. Гриша вонзил нож прямо в здоровый глаз спящего серба. Так ловко, что тот и вскрикнуть не успел. Вытащил нож и полюбовался на кровавое месиво, что было теперь на месте лица серба. Выскользнул из комнатушки.

Он отомстил за Веру. Убить хозяина – мечта, так и оставшаяся неосуществимой. Два верных слуги всегда охраняли Абляза-агу. Попытаться его уничтожить было бы самоубийством.

Пробираясь по узкому коридору, Гришка заслышал тихие шаги. Вжавшись в темную, терпко пахнущую стену, он с тревогой всматривался в неспящего и сжимал оружие в твердых руках. Латифа-апте по-стариковски не могла поймать за хвост ускользавший сон и услышала отдаленную возню. Парень выдохнул. Друг. Прижав к губам окровавленный палец, он продолжил свое мышиное перемещение. А старуха вдруг открыла рот и… Шайтан помог Грише, он отправил нож в ее горло раньше, чем громкий крик перебудил весь дом.

Удовлетворив мстительную жажду, он старался забыть предсмертный взгляд Латифы. Закинув за спину холщовый мешок с нехитрым имуществом и заткнув за пазуху кошель с несколькими монетами – надежду на счастливую дорогу! – Гриша похромал из Кафы. Переждал пару дней в ночлежке небольшого городка, расположенного неподалеку, – вдруг будет погоня за убийцей – и продолжил путь. Скоро встретившись с русскими вольноотпущенниками, Григорий долго и верно шел в Московию. В Крыму длинные руки Абляза-аги рано или поздно дотянулись бы до его горла.

Крепостной крестьянин, должен был он явиться к хозяину своему в родную деревню. Менять крымское рабство на русское Гриша не пожелал, ему надо было раствориться на просторах отчей страны.

В Валуйках, первом русском городе на границе с Крымским ханством, он остался надолго. Первым делом в маленькой лавчонке купил бронзовый крестик – свой-то снял, когда отказался от отцовской веры. С тем же чувством, что недавно клал поклоны в сторону Мекки, он молился теперь в небольшой деревянной церквушке на окраине города и только ухмылялся на совет худосочного попа исповедаться.

– Батюшка, ни к чему вам слушать о моих прегрешениях. Я такого у нехристей насмотрелся…

Батюшка попался добрый, терпимый и на все его ухмылки отвечал только тихим вздохом. Гриша привык к крымским блюдам, одеждам, укладу южного города и долго приноравливался к русскому житью-бытью, боролся с крымским мягким говором, быстро улавливаемым местными.

Кузнечное ремесло Григорию пригодилось. Скопив денег, он купил коня. Потратил все серебро, но не жалел. Игривый жеребец южной крови запал Грише в душу. Вороной да кабаки – вот что грело его сердце. За чаркой вина с добрым собеседником он забывал о своем прошлом. Отступало чувство вины перед Верой, Латифой, перед братом и сестрой, оставшимися где-то в Крыму. До утра.

Скоро он открыл для себя еще одну привлекательную сторону кабака – здесь можно было найти непотребную девку на любой вкус. Рыжие, черные, с золотыми косами, мелкие, дородные, молодые, зрелые… Григорий всегда выискивал темноволосых, юных, с пленительными формами и соглашался на любую цену. Молодой, веселый парень нравился девкам, и порой они соглашались провести с ним лишний часик бесплатно. Гульня, на пару лет старше Григория, прозванная Губошлепкой, не раз кувыркалась с ним в комнатах, расположенных на втором этаже кабака. Григорий рассказывал ей больше, чем следовало бы. Лежа после крепких объятий, когда тело его еще горело от всего того, что вытворяла девка своими руками и языком, он выболтал многое: и про детство, и про плен, и про Веру.

Губошлепка со слезами молила забрать ее, увезти куда подальше.

– Буду я тебе женой хорошей. Не захочешь – просто девкой твоей. Не могу я уже тут, опротивело все.

– Ночные утехи как раз по тебе. В этом деле ты хороша, – шлепнул парень девку по мягкому заду. – А жена с тебя… Курам на смех.

Губошлепка, не попрощавшись, ушла. Григорий собрал котомку, пересчитав монеты, вскочил на коня и уехал из города. Звериное нутро его учуяло беду.

Слыхал он от одного знающего мужичка, пьянчуги, в прошлом дьяка, что кузнецы на Урале, в Сибири ценятся. На тысячи верст и одного толкового мастера не сыскать. Спустя несколько лет Гриша оказался в Соли Камской. Услыхал, что в Еловой деревне есть кузница, а нет мастера, и решил остаться здесь до весны. Переждать морозы – и искать счастье за Камнем.

Нежданная любовь к Аксинье окончила его странствия. Здесь, вдалеке от Белгородчины, он не боялся, что кто-то сможет опознать в крепком кузнеце маленького крепостного из деревни, крымского невольника, басурманина, предавшего веру отцов. Одна отметина могла выдать его с головой – часть кожи, отсеченная со срамного места.

* * *

Не всё Григорий рассказал жене. И половины было достаточно, чтобы исторгнуть ее стон.

– Бедненький ты мой, что ж Бог тебе послал, какие испытания, – плакала она, гладила по темным кудрям, как когда-то болгарка Вера.

Не один месяц потом думала она об услышанном и вспоминала мудрые слова Глафиры. Действительно, не прост Григорий со своим темным прошлым. Страшная бездна таится в его темных глазах, он познал насилие, страсть, плен, он был жертвой и палачом. «Что мне ждать от мужа моего любимого?» – трепетала Аксинья.