Глава 57

Три дня! Три проклятых дня в моей жизни, когда меня носило между небом и землей. Мой сын родился без меня. Ирка одна рожала. Сердце сжимается, стоит только подумать. Представить, каково ей одной пришлось. Как накрывало ее от испуга, наверное. За ребенка. Женщины всегда в первую очередь за детей боятся. Ну а если еще обо мне беспокоилась, то вообще кранты.

Понимаю, что рядом с ней были родственники. Договаривались, решали вопросики. Помогали. А я вместо помощи, капец сколько хлопот добавил. Баклан хренов. Еще кошу под умного!

Выперся на свою голову на запасную лестницу. В бэтмена решил поиграть. Допрыгался, сука! Останься я с Ирой, она бы доносила до конца срока. Вот где была моя главная задача… А я? На все наплевал. Герой хренов. Вот и доигрался. Хоть живой, слава тебе, Господи!

Инвалидная коляска беззвучно движется по абсолютно ровному полу. Реанимация. Отделение. Лифт и снова закрытые двери.

Бойкая медсестричка Люся нажимает в звонок, пристроенный около глухой двери. Ждем с минуту, другую. А затем, когда дверь приоткрывается, Люся роняет скороговоркой.

- Криницкий к сыну просится. Пропустишь?

- У нас нет такого ребенка, - слышится в ответ.

- Зорина, Ира Зорина, - встреваю поспешно. – Я ее муж. Пропустите, пожалуйста!

С той стороны двери худая строгая женщина зыркает меня внимательно, цепляется взглядом за перевязанное крыло и молчит.

«Пусть только скажет «нет», засужу нафиг», - размышляю, чуть прикрыв глаза. Не пускать не имеют права. Там Ира моя, сын.

- Да, пусть проходит, - кивает женщина и напряженно смотрит на коляску.

- Мы ее моем постоянно, - вступается Люся. – Нас же знаешь как Микаэлыч за стерильность гоняет.

- Проходите, - устало повторяет женщина. – В первой палате они.

Люся ввозит меня в святая святых, в детскую реанимацию, оставляя за дверью Петю Сохнова. Коляска медленно движется по широкому коридору, по обе стороны которого расположились палаты без дверей. Широкие своды облицованы белой плиткой, кругом горит свет, обычный и кварц, мерно пиликают приборы. Краем глаза мажу по кувезам, больше похожим на маленькие космические шатлы.

«Мой космонавт наверняка в таком же», - успеваю подумать, как Люся сворачивает куда-то в бок и въезжает в самую настоящую палату. Более обжитую и уютную.

«ВИП, наверное. Тесть или Петька постарались», - думаю, оглядываясь по сторонам. Первым делом смотрю на кувез, где болтает ногами и руками мой сын. В синих вязанных носках и в памперсе. Такой маленький и смешной человечек.

Перевожу взгляд на кресло рядом. Ира моя. Осунувшаяся, сгорбленная и печальная. Вяжет что-то. Вернее, глаза закрываются от усталости, голова падает на грудь, а в руках еще снует крючок, довязывая последние петли. Даже когда я подъезжаю ближе и делаю знак медсестре выйти, Ира не слышит. Засыпает.

Маленький клубок голубых толстых ниток катится по ноге и за малым не падает на пол. Инстинктивно перехватываю здоровой рукой. Ира дергается от резкого движения. Распахивает глаза.

- Степа, Степочка, - роняя крючок, охает изумленно. Бросается мне на грудь. Тычется носом в здоровое плечо. И ревет. Как маленькая плачет, будто от безысходности.

- Прости меня! – обхватываю ладонью ее затылок. – Прости, ели сможешь. Я дурак, Ир. Набитый дурак. Идиот. Но я люблю тебя. Очень люблю, - целую в макушку. Вдыхаю запах волос. Пусть и пропахших больницей и медикаментами, но свой, родной! – Мне не надо было туда соваться, - пытаюсь что-то объяснить, но Ира моя мотает головой.

- Степа, нет. Все позади, - выдыхает глухо и снова всхлипывает. Размазывает по щекам слезы и улыбается. – Ты жив. Малыш тоже. А это главное…

- Да, - прижимаю жену к себе. – хоть и с ранениями, но мы победили. Прорвемся, Ирочка.

- Уже прорвались, - сквозь слезы улыбается она. А меня кроет от переполняющих эмоций. Как после боя. Мы выжили. Мы вместе.

Все хорошо.

Даже представить боюсь, что было бы, если б наш сын не выжил. Простила бы тогда меня Ира? Да я и сам бы себя на ремни порвал.

- Имя придумала? – утираю тыльной стороной ладони Иркины слезы.

- Нет, - улыбается она. – Тебя ждала.

И в этой улыбке я считываю все. И любовь, и надежду, и веру в наше общее будущее. Святая женщина. Моя. Повезло. Говорят, боженька дураков любит. Вот и меня оберегает. Жену мне выдал необыкновенную. А я чуть было все не испортил, дурак!

- Хочу на него посмотреть, - киваю на сына.

- Поехали, - подвозит меня к кувезу Ирочка. Гляжу на малюсенькие ручки и ножки и с ума схожу от беспокойства.

- С ним точно все в порядке?

- Он у нас торопыга, Степа, - жестко роняет Ира и подходит к кувезу. Смотрит на меня с укором. Я девять недель не доходила, - прикусывает губу. – Естественно, есть проблемы. Но они решаемы. Сейчас главное, избежать ретинопатии. Сетчатка еще толком не сформировалась и дневной свет для нее губителен.

- Что надо, говори. Может в более лучшую клинику малыша переведем?

-Здесь хорошие врачи, Степа, - выговаривает мне Ира. – Никуда не хочу ехать. Говорят, сюда какой-то известный офтальмолог приезжает. Нас уже внесли в список.

- Это хорошо, - соглашаюсь я, в душе не ведая что за болячка прицепилась к нашему сыну. Но видимо дела наши плохи.

- Может, все обойдется? – спрашиваю с надеждой.

- Да все хорошо будет, Степа. Не все же шишки на нашу голову, - упрямо заявляет моя женщина и решительно достает малявку из кувеза. А я в ужасе наблюдаю, как она с ним управляется. – Иди сюда, - собирается усесться в кресло. И держит ребенка так спокойно и естественно, будто всегда держала.

С трудом проворачиваю одной рукой колесо. Не дается зараза. Чувствую себя жалким и беспомощным. Да еще и виноватым вокруг. Самого себя прибить охота. Это из-за меня пацан родился раньше времени, и дефект с сетчаткой тоже из-за меня. И Ирке морока.

- Степа, - смотрит она с укором и любовью. Склонившись над сыном, что-то нашептывает ласково. Такая красивая! Просто с ума сойти можно. Лицо моментально становится другим. Добрым, ясным, наполненным любовью.

Сердце пропускает удар от счастья. Моя женщина и мой ребенок.

- А к кому тут наш папа пришел, а? - воркует над малышом Ира, возвращаясь ко мне. – Держи, - кладет мне на колени сына, а сама разворачивает коляску к креслу, на котором только что сидела.

И я держу. Держу, твою мать. Весь напрягаюсь, как никогда. Даже дышать перестаю. Мой сын. Я не могу его уронить, хотя внутри все сжимается от страха, а конечности трясутся.

И тут эта мелочь открывает глаза и улыбается. Видит меня? Чувствует? Да еще ртом беззубым шамкает.

- Ира, гляди! Ирка! – шепчу в восхищении и сам охреневаю от свалившегося счастья. Умом понимаю простую истину. Это гримасы. Новорожденные еще не способны выражать эмоции. Я это в какой-то Иркиной книжке прочитал.

- Вот и познакомились, мальчики, - усевшись рядом, забирает жена у меня сына. – Ну как тебе?

- Я чуть не уср… не бахнулся в обморок от испуга, - запинаясь, признаюсь честно. – Зачем ты мне его дала? Я же мог выронить.

- Да ты за него душу отдашь, Криницкий, - улыбается жена, абсолютно точно считывая мои эмоции. Отдам. Уже отдал. И душу, и сердце, и весь ливер в придачу.