Глава 4

Студия на Мясницкой дышала тишиной.

После того как Ксения провела ножом по ладони, показала чёрную кровь и заживающую на глазах рану, Егор перестал сомневаться. Он сидел на старом диване, сжимая в пальцах край потёртого плюша, и пытался переварить то, чего не могло быть.

Вампир. Настоящий вампир. Не из фильмов, не из книг, не из страшных историй, которые рассказывают у костра. А живой, дышащий (или не дышащий? Он не заметил, дышит ли она вообще), сидящий напротив него на расстоянии вытянутой руки.

Она ждала. Не торопила, не давила, не пыталась оправдаться или объяснить что-то ещё. Просто смотрела на него своими тёмными глазами, в которых золотые искры уже погасли, уступив место усталости и какой-то древней, выжженной тоске.

— Сколько тебе лет? — спросил Егор, нарушая молчание.

— Сто тридцать семь, — ответила она. — По человеческому счёту.

— А по вампирскому?

— Не считают, — она чуть усмехнулась. — Мы считаем годами голода, годами покоя, годами одиночества. Сто тридцать семь — это много. Но есть и старше.

— Ты говорила про создателя. Кто он?

— Его звали Велеслав, — в её голосе появилась сталь. — Он из древнего рода. Обратил меня, когда мне было семнадцать. Почти насильно. Я была глупой девочкой, влюбилась в красивого незнакомца, а он оказался монстром. Не в переносном смысле.

— И что было потом?

— Потом? — она горько усмехнулась. — Потом были годы рабства. Он учил меня быть вампиром — через боль, унижения, голод. Заставлял охотиться на людей, пить кровь, убивать. Я ненавидела себя. Ненавидела его. Но вырваться не могла — он контролировал меня, подавлял волю.

— Как ты сбежала?

— Дождалась, когда он ослаб после Большой Охоты, и просто ушла. Бежала три дня и три ночи без остановки. Спряталась в другом городе, потом в другом, потом в третьем. Меняла имена, внешность, привычки. Училась контролировать голод. Училась жить среди людей, не выдавая себя.

— И он не нашёл тебя?

— Нашёл, — она отвела взгляд. — Уже здесь, в Москве. Он — член Совета старейшин, у него власть, связи, деньги. Он требует, чтобы я вернулась в клан. Но я не вернусь.

— А если заставят?

— Пусть попробуют, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Я старая и сильная. Меня не заставить силой. Но они могут навредить тем, кто мне дорог.

Егор понял, о чём она. О нём.

— Поэтому ты хотела, чтобы я ушёл? — спросил он. — Поэтому написала «не ищи меня»?

— Поэтому, — кивнула она. — Ты — человек. Уязвимый, смертный. Для них ты — еда, игрушка, развлечение. Они не остановятся.

— А для тебя?

— Для тебя я… — она запнулась, подбирая слова. — Я не знаю, что ты для меня. Но знаю, что не хочу тебя терять. И боюсь, что из-за меня ты пострадаешь.

— Это мой выбор, — сказал он. — Быть рядом с тобой.

— Глупый выбор.

— Может быть. Но это мой выбор.

***

Она рассказывала дальше.

Про вампирское общество — кланы, Советы, законы. Про то, что одиночки вроде неё находятся под постоянным наблюдением. Про то, что Велеслав использует любую возможность, чтобы заставить её подчиниться.

— Есть лазейка, — сказала она. — Если я создам потомство — обращу человека в вампира, — то получу право на защиту клана. Моё творение станет моей семьёй, моей ответственностью. Совет не сможет разлучить нас без веской причины.

— И ты хочешь кого-то обратить? — спросил Егор, хотя сердце уже подсказывало ответ.

— Нет, — быстро ответила она. — Не хочу. Не хочу превращать кого-то в такое же чудовище. Это проклятие, Егор. Не дар.

— А если я попрошу?

Она замерла.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю, — он подался вперёд. — Я понимаю, что если не стану таким, как ты, то состарюсь и умру. А ты останешься. Понимаю, что Велеслав рано или поздно придёт, и я не смогу тебя защитить. Понимаю, что единственный способ быть с тобой — это стать одним из вас.

— Это больно, — тихо сказала она. — Очень больно. И необратимо.

— Я готов.

— Ты не готов, — она покачала головой. — Ты даже не знаешь, что такое вампирский голод. Это не просто желание есть. Это безумие. Оно затмевает разум, превращает в зверя. Я убивала, Егор. Много раз. И до сих пор боюсь, что не смогу остановиться.

— Но ты останавливаешься.

— Пока да. Но гарантии нет.

Он хотел возразить, но она подняла руку, останавливая его.

— Хватит на сегодня, — сказала она. — Ты узнал достаточно. Иди домой. Подумай. Если захочешь вернуться — возвращайся.

— А если ты снова исчезнешь?

— Не исчезну, — она посмотрела ему в глаза. — Обещаю.

***

Он вернулся домой под утро, но не мог уснуть.

В голове крутились обрывки её рассказа — Петербург, 1885 год, Велеслав, кровь, голод, одиночество. Он пытался представить, каково это — жить больше века, видеть, как умирают все, кого ты знал, и оставаться одной в мире, который постоянно меняется.

И всё равно — она не сломалась. Сбежала от своего создателя, выжила, научилась контролировать себя. Нашла себя в искусстве, обрела свой угол в Москве.

Он смотрел в потолок и думал: «А я бы смог?»

Смог бы отказаться от солнца, от нормальной еды, от возможности завести детей? Смог бы жить вечно, зная, что все, кого ты любишь, умрут? Смог бы пить кровь, бороться с голодом, скрываться от охотников?

Не знал. Но знал другое: он не хочет терять её.

Утром он позвонил Нику.

— Ты в порядке? — спросил друг. — Опять не спал?

— Ник, — сказал Егор, — если я расскажу тебе что-то невероятное, ты поверишь?

— Зависит от того, насколько невероятное.

— Вампиры существуют.

Ник молчал секунд десять.

— Ты серьёзно? — спросил он наконец.

— Абсолютно.

— Та, из клуба? Она вампир?

— Да.

— И ты с ней встречаешься?

— Пытаюсь.

Ник снова замолчал. Потом хмыкнул.

— Знаешь, я всегда говорил, что ты рехнулся. Но в хорошем смысле.

— Спасибо, друг.

— Ладно, — Ник вздохнул. — Если тебе нужна будет помощь — звони. Но я, наверное, не готов к подробностям. Пока.

— Пока.

Он нажал отбой и уставился в потолок.

***

Вечером он снова был на Мясницкой.

Ксения ждала его. Она была в том же чёрном свитере, сидела за рабочим столом и что-то рисовала — быстрыми, уверенными штрихами. При его появлении подняла голову, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Пришёл, — не спросила, утвердила.

— Пришёл.

— И не передумал?

— Нет.

Она отложила кисть, подошла к нему. Остановилась в шаге, заложив руки за спину, как нашкодившая девчонка.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала она. — Свою коллекцию. Там есть вещи, которые помнят меня ещё человеком.

— Показывай.

Она провела его в дальнюю комнату студии — ту, куда он не заглядывал в прошлый раз. Здесь было теснее, уютнее, пахло старым деревом и воском. На стенах — фотографии в рамках, письма под стеклом, детские рисунки, выцветшие от времени.

— Вот моя мать, — Ксения показала на дагерротип в тяжёлой раме. Красивая женщина в кружевном воротничке, с высоким пучком волос. — Елизавета Петровна. Умерла в 1889-м. Я была на её похоронах — стояла за деревом, не смела подойти. Боялась, что увидит меня и испугается.

— А это мой отец, — она перевела руку на другой портрет. Серьёзный мужчина с усами, в мундире титулярного советника. — Сергей Иванович. Исчезновение дочери сломило его. Он умер через два года после матери. От разрыва сердца, говорили врачи. А я знала — от тоски.

Егор слушал и смотрел. Смотрел на вещи, которые помнили её живой — платье, кринолин, веер, туфельки. На письма, перевязанные атласной лентой, — наверное, любовные.

— Ты скучаешь? — спросил он.

— Иногда, — ответила она. — Но время притупляет всё.

— Даже любовь?

Она повернулась к нему, и в глазах её что-то дрогнуло.

— Любовь — исключение, — тихо сказала она. — Любовь не притупляется. Она либо есть, либо её нет. И она всегда болит. По-разному, но болит.

— Поэтому ты больше никого не любила?

— Поэтому я никого не подпускала, — поправила она. — До тебя.

***

Они вернулись в мастерскую, сели на диван. Ксения включила торшер — тот самый, с тёмно-красным абажуром, который он видел у неё дома. Свет был мягким, почти интимным.

— Егор, — сказала она, глядя в сторону, — ты правда готов стать вампиром?

— Правда.

— Даже после того, что узнал?

— Тем более после.

— Ты сумасшедший.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Ты уже говорила.

— И это ничего не меняет?

— Ничего.

Она смотрела на него долгим взглядом, и он видел, как в её глазах борются страх и надежда.

— Тогда, — она запнулась, — я буду думать. Об обращении.

— Думай. Но недолго.

— У нас есть время? — она горько усмехнулась. — Я — бессмертная. Ты — пока да.

— Тогда давай не тянуть.

Она покачала головой, но в уголках губ заиграла лёгкая улыбка.

— Ты невозможный, Егор Тихомиров.

— Твой невозможный, — поправил он.

***

Они сидели до утра. Говорили — уже не о вампирах, а о простых вещах. О музыке, о книгах, о том, как изменилась Москва за сто лет. Ксения рассказывала о своих путешествиях — Париж, Рим, Лондон, Венеция. О том, как украдкой наблюдала за людьми в кафе, как рисовала их по памяти, как иногда помогала тем, кто попадал в беду.

— Я не могу спасти всех, — сказала она. — Но иногда могу спасти одного.

— Ты спасла меня, — напомнил он.

— Ты сам себя спас, — возразила она. — Я только помогла убежать.

— Но ты пришла. Дважды.

— Трижды, — поправила она. — Если считать тот вечер у клуба, когда ты подошёл ко мне. Я могла уйти, но осталась.

— Почему?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Ты показался мне… другим. Не таким, как все.

— Другим?

— Живым, — она посмотрела ему в глаза. — Настоящим. Не игроком, не охотником за острыми ощущениями, не тем, кто видит во мне игрушку или добычу. Ты просто подошёл и сказал "Привет", будто мы старые знакомые.

— Это был самый глупый подход в моей жизни, — усмехнулся он.

— Но он сработал, — улыбнулась она.

***

Перед рассветом она проводила его до двери.

— Завтра приходи снова, — сказала она. — Я покажу тебе свой мир. Настоящий.

— А он не опасен?

— Всё опасно, — ответила она. — Но с тобой я буду осторожна.

Она поцеловала его — легко, невесомо, в щёку. И исчезла за дверью, оставив его с запахом сандала и обещанием новой встречи.

Егор спустился по лестнице, вышел на Мясницкую. Город только просыпался — первые лучи солнца золотили крыши, воздух был свеж и прозрачен.

Он шёл пешком, не вызывая такси, и думал.

Вампиры. Кровь. Бессмертие. Велеслав. Обращение.

Слова, которые ещё вчера были для него выдумкой, сегодня стали реальностью. Ему предстояло сделать выбор, от которого зависела вся его жизнь — и смерть.

Но он уже знал, что выберет.

Потому что она стоила того.

Потому что любовь, которая не боится ни времени, ни смерти, — это единственное, что имеет смысл.

Он улыбнулся и ускорил шаг. Впереди была новая ночь.