Глава 5

Егор проснулся от того, что солнце било прямо в глаза.

Он зажмурился, перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Голова была тяжёлой — не то чтобы болела, но мысли ворочались медленно, как камни в воде. Вчерашний день — или уже сегодняшний? — закончился на Мясницкой, у её студии, с поцелуем в щёку и запахом сандала.

Он сел на кровати, потёр лицо.

— Вампиры, — сказал он вслух, проверяя слово на вкус. — Настоящие вампиры.

Внутри всё ещё был страх — не панический, а глубокий, животный, тот, который не уходит, даже когда разум принимает новую реальность. Но рядом со страхом жило и другое — любопытство, азарт, и какое-то странное, почти детское чувство, будто он стоит на пороге невероятного приключения.

Он встал, принял душ, побрился. Выбрал одежду попроще — джинсы, чёрную футболку, лёгкую куртку. Не для клуба, но и не для офиса. Для ночи.

Звонок от Ника застал его за завтраком — кофе и тост с авокадо, который он почти не чувствовал.

— Ну что? — спросил друг. — Сегодня опять на свидание с вампиршей?

— Не называй её так, — автоматически ответил Егор.

— А как называть? Ксения? Хорошо. Сегодня опять на свидание с Ксенией?

— Да.

— И где вы теперь? Вампирские клубы? Подземелья?

— Не знаю ещё, — признался Егор. — Она сказала — покажет свой мир.

— Осторожнее, — голос Ника стал серьёзным. — Я, конечно, во всё это не верю до конца, но если там реально опасность… будь готов позвонить.

— Позвоню, — пообещал Егор. — Спасибо.

— Удачи, вампирский ромео.

Он нажал отбой и усмехнулся. «Вампирский ромео». Звучало как название дешёвого сериала.

***

Ксения ждала его у выхода из метро «Чистые пруды». Она была в длинном чёрном пальто, под которым угадывалось то же шёлковое платье, и в сапогах на плоской подошве — видимо, для манёвренности.

— Привет, — улыбнулась она, и в этой улыбке было что-то новое — менее отстранённое, более живое. — Готов?

— К чему? — спросил он.

— Увидишь.

Она взяла его за руку — и снова этот ледяной холод, от которого мурашки бежали по коже. Но теперь он не отстранялся. Наоборот, сжал её пальцы чуть сильнее, показывая: я здесь, я не боюсь.

Они пошли по бульвару, свернули в переулок, потом в другой. Москва в это время была ещё не совсем тёмной — на западе догорала рыжая полоса заката, но в переулках уже сгущались сумерки.

— Куда мы идём? — спросил Егор.

— В одно место, — уклончиво ответила она. — Ты хотел увидеть мой мир. Вот он.

Они остановились у неприметной двери между двумя магазинами — старая, обитая чёрным дерматином, без вывески, без домофона. Ксения достала ключ, открыла.

— Заходи.

Внутри была лестница, ведущая вниз. Коридор пах сыростью и чем-то ещё — тяжёлым, сладковатым, похожим на ладан или старую кровь.

— Это подвал? — спросил Егор.

— Подвал старого доходного дома, — подтвердила она. — Теперь здесь клуб.

— Для вампиров?

— Для наших, — кивнула она. — Не бойся. Я рядом.

Она толкнула массивную дверь в конце коридора, и Егор шагнул в другое измерение.

***

Зал был огромным — высокие сводчатые потолки, стены из красного кирпича, приглушённый свет, который, казалось, исходил ниоткуда и отовсюду одновременно. В воздухе висела тихая, тягучая музыка, не похожая на ту, что играла в человеческих клубах — медленная, гипнотическая, с глубокими басами, которые чувствовались не ушами, а всем телом.

И люди. Вернее — не люди.

Они сидели за столиками, стояли у барной стойки, танцевали в полумраке. Бледные, красивые, с глазами, которые в этом свете казались то чёрными, то золотыми, то красными. Их движения были плавными, почти ленивыми, но в этой лени чувствовалась скрытая сила — как у хищников, которые могут в любой момент проснуться и наброситься.

— Держись рядом, — шепнула Ксения. — Не смотри никому в глаза слишком долго.

— Почему?

— Это может быть расценено как вызов.

Егор кивнул и постарался смотреть в пол, когда они шли к барной стойке. Но краем глаза всё равно замечал взгляды — любопытные, оценивающие, голодные. Он чувствовал себя куском мяса, который случайно занесли в клетку со львами.

Бармен — высокий бледный парень с неестественно красными губами — встретил их лёгким кивком.

— Ксения, — сказал он. — Давно не появлялась. А это?

— Со мной, — коротко ответила она. — На ответе.

Бармен понимающе приподнял бровь, но вопросов задавать не стал.

— Что будете?

— Мне — первую группу, свежую, — сказала Ксения. — Ему — виски. Самый старый.

— Идёт.

Они сели за маленький столик в углу, откуда был виден весь зал. Егор оглядывался, стараясь не таращиться, но любопытство пересиливало.

— Их невозможно отличить от людей, — заметил он.

— Днём — да, — кивнула Ксения. — А ночью… ночью мы становимся собой. Не прячемся.

— И сколько их здесь?

— Сегодня — человек пятьдесят. В основном молодые вампиры, обращённые в прошлом веке. Старые предпочитают уединение.

— А ты старая?

— Я — средняя, — усмехнулась она. — Но по меркам этого клуба — древняя.

***

Бармен принёс заказ. Егору — виски в тяжёлом гранёном стакане, Ксении — тёмно-красную жидкость в тонком бокале, похожую на вино, но пахнущую иначе — железом, теплом, жизнью.

— Кровь? — спросил Егор.

— Донорская, — ответила она. — Свежая. Первая группа, положительный резус. Молодой мужчина, здоровый, не курит, почти не пьёт. Вкус — с кислинкой, значит, сегодня был немного напряжён.

— Ты определяешь всё это по одному глотку?

— По запаху, — поправила она. — Вампиры чувствуют кровь так же, как люди — запах жареного мяса. Мы можем определить группу, свежесть, даже настроение донора.

— А моя кровь? — спросил он. — Какая она?

Ксения замерла, посмотрела на него долгим взглядом.

— Не надо, — тихо сказала она. — Не спрашивай.

— Почему?

— Потому что я помню её вкус, — ответила она. — Тот раз, когда ты поцеловал меня, и я укусила тебя за губу. Твоя кровь пахла… всем. Жизнью, страстью, отвагой. И свободой. Я не могла её забыть.

— И тебе понравилось?

— Слишком, — она отвела взгляд. — Поэтому я и сбежала.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент к их столику подошёл мужчина.

***

Он был высоким — под два метра, с длинными пепельными волосами, стянутыми в низкий хвост. Одет во всё чёрное — старомодный сюртук, высокие сапоги. Лицо — красивое, с острыми скулами и тонкими губами, но глаза… глаза были страшными. Холодные, голубые, с вертикальными зрачками, как у змеи.

— Ксения, — произнёс он низким, рокочущим голосом. — Я думал, ты больше не появляешься в общественных местах.

Ксения напряглась. Егор почувствовал, как её пальцы, лежащие на столе, побелели.

— Велеслав, — ответила она ровным голосом. — Я тоже думала, что ты предпочитаешь более… эксклюзивные заведения.

— Иногда полезно посмотреть, чем дышит молодое поколение, — мужчина перевёл взгляд на Егора. — А это? Твой новый питомец?

— Мой друг, — поправила Ксения. — И я прошу относиться к нему с уважением.

— Уважением? — Велеслав усмехнулся. — К человеку? Ты забыла своё место, девочка.

— Своё место я помню, — сталь в её голосе стала ещё заметнее. — А ты не забывай, что я больше не подчиняюсь тебе.

Между ними проскочила искра — не метафорическая, а почти видимая. Егор почувствовал, как воздух стал тяжелее, как напряжение повисло, готовое разорваться в любую секунду.

— Совет будет недоволен, — сказал Велеслав. — Связь с человеком без разрешения. Это нарушение.

— Я ещё ничего не нарушила, — парировала Ксения. — И не планирую.

— Пока, — он снова посмотрел на Егора, и тому стало не по себе под этим взглядом — холодным, оценивающим, как у хирурга перед вскрытием. — Наслаждайся, пока можешь, мальчик. Такие, как она, не созданы для счастья.

Он развернулся и ушёл, не попрощавшись.

Егор выдохнул — оказывается, он задерживал дыхание.

— Это он? — спросил он. — Твой создатель?

— Да, — Ксения сжала его руку. — Теперь ты понимаешь, почему я не хотела, чтобы ты в это влезал?

— Теперь понимаю ещё лучше, — ответил он. — И хочу влезть ещё сильнее.

— Ты сумасшедший.

— Ты уже говорила.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и вдруг уголки её губ дрогнули в улыбке — усталой, но тёплой.

— Пойдём отсюда, — сказала она. — Я больше не хочу здесь оставаться.

— Куда?

— Туда, где нет никого.

***

Они вышли из клуба и долго шли по ночной Москве не говоря ни слова.

Ксения вела его переулками, дворами, набережными — туда, где свет фонарей не мешал звёздам. Они остановились на мосту через Яузу. Вода внизу была тёмной и тихой, только редкие фонари отражались в ней, как свечи.

— Велеслав не отстанет, — сказала Ксения, глядя на воду. — Он будет преследовать меня, пока я не сломлюсь. Или не умру.

— Он сильнее тебя?

— Старше, — ответила она. — Это почти одно и то же. У него больше опыта, больше связей, больше жестокости. Он мог бы убить меня в той первой схватке, но не стал. Ему нужно моё подчинение, не моя смерть.

— А что будет, если ты его убьёшь?

— Я не могу, — она покачала головой. — Между создателем и творением существует связь. Я не могу причинить ему смертельный вред, пока он сам не разорвёт эту связь. А он не разорвёт.

— Значит, единственный способ — это чтобы ты создала своё творение? — спросил Егор. — Получить защиту клана?

— Да.

— Тогда обрати меня.

Она повернулась к нему резко, почти испуганно.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю, — он шагнул ближе. — Я понимаю, что если не сделаю этого, то потеряю тебя. Или ты потеряешь меня. А если сделаю — у нас будет шанс. Вместе.

— Но это больно, Егор. Это смерть. Ты умрёшь, а потом родишься заново — другим. Голодным, злым, потерянным. Ты будешь ненавидеть себя и меня за то, что я тебя такой сделала.

— Не буду.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я люблю тебя, — сказал он просто.

Ксения замерла.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них отражались огни ночного города — маленькие золотые искры, похожие на те, что зажигались в её зрачках, когда она голодала.

— Ты не можешь любить меня, — прошептала она. — Ты меня не знаешь.

— Я знаю достаточно, — ответил он. — Я знаю, что ты спасла мне жизнь. Я знаю, что ты не убиваешь людей. Я знаю, что ты прячешься от своего создателя, но не сдаёшься. Я знаю, что ты рисуешь картины, в которых боль и красота смешаны так, что не оторваться. И я знаю, что когда ты смотришь на меня, в твоих глазах загорается что-то тёплое, чего ты сама боишься.

— Егор…

— Я люблю тебя, Ксения, — повторил он. — Со всеми твоими клыками, холодными руками и вековым одиночеством. И если для того, чтобы быть с тобой, мне нужно умереть и стать вампиром — я готов.

Она шагнула к нему сама.

Сначала он подумал, что она хочет его оттолкнуть — её руки упёрлись ему в грудь, но не с силой, а скорее для опоры. Потом она подняла голову, заглянула в глаза, и он увидел, как по её щекам текут слёзы — чёрные, неестественные, но от этого не менее настоящие.

— Ты невозможный, — прошептала она.

— Твой невозможный, — ответил он.

Она поцеловала его — не в щёку, как в прошлый раз, а в губы. Крепко, отчаянно, со всей страстью, которую она копила сто лет.

Губы были холодными — ледяными, как всегда. Но в этом поцелуе не было голода, только отчаяние и надежда, только благодарность и страх, только любовь, которую она так долго прятала.

Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её холод проникает сквозь одежду, как дрожит её тело — мелкой, едва заметной дрожью.

— Я не отпущу тебя, — прошептал он в её губы. — Никогда.

— А я не хочу, чтобы ты отпускал, — ответила она. — Но боюсь.

— Чего?

— Что однажды я тебя убью.

— Не убьёшь.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты любишь меня, — повторил он. — А любящие не убивают.

Она уткнулась лицом в его грудь, и он чувствовал, как её слёзы пропитывают ткань футболки.

— Обрати меня, — сказал он. — Завтра. Сегодня. Когда хочешь. Я готов.

— Не завтра, — подняла голову она. — Не сегодня. Сначала я должна подготовить тебя. Научить тому, что знаю. Чтобы ты не сошёл с ума от голода в первые же дни.

— Научи.

— А если ты передумаешь?

— Не передумаю.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра начинаем.

— С чего?

— С самого начала, — она вытерла слёзы. — С истории вампиров. С наших законов. С того, как мы живём, охотимся, умираем.

— А потом?

— А потом, — она взяла его за руку, — я дам тебе свою кровь. И ты выпьешь её. А я выпью твою. И ты умрёшь.

— Звучит романтично, — усмехнулся он.

— Это больно, — повторила она. — Очень больно.

— Значит, у нас будет общая боль, — ответил он. — И общая жизнь. Вечная.

Она улыбнулась сквозь слёзы — устало, но светло.

— Идём, — сказала она. — Домой. Сегодня я хочу просто быть с тобой.

— Без крови? — уточнил он.

— Без крови. Только ты и я.

***

Они пошли домой — на Покровский бульвар, в ту самую квартиру, которая умела исчезать днём. По пути Ксения рассказывала о здании, о его истории, о том, как она нашла это место в двадцатые годы, когда Москва отстраивалась заново.

— Я выбрала его, потому что оно запоминалось, — сказала она. — И потому что в нём легко было спрятаться.

— А сейчас?

— Сейчас я не хочу прятаться, — она посмотрела на него. — Сейчас я хочу, чтобы ты знал, где я.

Они поднялись на третий этаж, Ксения открыла дверь, и квартира встретила их тем же запахом — сандал, старые книги, воск от свечей. В полумраке гостиной горел только торшер, и его мягкий свет создавал уют, которого Егор не замечал раньше.

— Располагайся, — сказала Ксения, снимая пальто. — Я сейчас.

Она ушла в ванную, а Егор остался в гостиной. Он прошёлся вдоль книжных полок, провёл пальцем по корешкам — французские, немецкие, английские издания, многие из них были старыми, с золотым тиснением.

На столе лежала раскрытая книга — «История Петербурга», издание 1903 года. На полях — карандашные пометки, сделанные знакомым почерком.

Он представил, как она сидит здесь, сто лет назад, и читает при свечах. Как ждёт рассвета, чтобы провалиться в свой мёртвый сон. Как смотрит в окно на город, который меняется, но остаётся чужим.

— Что ты делаешь? — спросила она, выходя из ванной. Волосы были мокрыми, пахло мятой.

— Думаю о тебе, — ответил он. — О том, какой ты была раньше.

— Я была другой, — она подошла, села на диван. — Хуже. Злее. Голоднее.

— А теперь?

— Теперь я учусь быть человеком, — она усмехнулась. — Через сто лет после смерти.

Егор сел рядом, взял её ледяную руку в свою.

— У тебя получается, — сказал он. — По-моему, ты очень человечная.

— Это ты на меня так действуешь, — она покачала головой. — Ты заставляешь меня чувствовать то, что я похоронила давным-давно.

— Что, например?

— Тепло, — она поднесла его руку к своей щеке. — Твоё тепло. Я чувствую его даже сквозь холод. Оно такое… живое.

— Я хочу, чтобы ты чувствовала его всегда.

— А если оно исчезнет?

— Не исчезнет.

— Егор… — она повернулась к нему, и в её глазах снова блеснули слёзы. — Ты даже не представляешь, что для меня значишь. За сто лет я никого не подпускала так близко. Никого не пускала внутрь. А ты… ты вошёл, как к себе домой.

— Потому что я хочу быть твоим домом, — сказал он. — Твоим убежищем. Твоей вечностью.

Она поцеловала его — снова, долго, нежно, как будто боялась, что это в последний раз.

— Обрати меня, — попросил он, когда она отстранилась.

— Завтра, — ответила она. — Сегодня — просто побудь со мной.

Они легли на диван, обнявшись. Ксения уткнулась лицом в его грудь, и он чувствовал, как её дыхание — редкое, почти отсутствующее — становится глубже, спокойнее.

— Спокойной ночи, — прошептал он.

— Какой смысл желать спокойной ночи тому, кто не спит по ночам? — усмехнулась она.

— Тогда — спокойного утра.

— Утро я просплю.

— Значит, спокойной вечности.

Она подняла голову, посмотрела на него.

— Вечность — это слишком громко, — сказала она.

— А ты попробуй, — ответил он. — Может, понравится.

Она улыбнулась — светло, почти счастливо — и снова закрыла глаза.

Они лежали так до рассвета. Егор не спал — слушал, как бьётся его сердце (слишком часто, слишком громко), и пытался представить, что будет, когда оно остановится навсегда.

Страшно было. Но рядом с ней — не так страшно.

А когда первые лучи солнца тронули шторы, Ксения глубоко вздохнула, прижалась к нему ещё крепче и провалилась в свой мёртвый сон.

Егор осторожно высвободился, поправил на ней одеяло и пошёл на кухню. Он налил себе воды, сел у окна.

За плотными шторами света не было — только тьма и тишина. Дом спал. Москва спала. И в этом сне, где-то на третьем этаже старого дома, спала вампирша, которую он полюбил.

— Завтра всё изменится, — прошептал он. — Или сегодня.

Он не знал, когда наступит это «завтра». Но знал, что готов.

Потому что любовь не спрашивает разрешения.

И смерть — тоже.