Глава 6

Солнце за шторой пробивалось тонкими золотыми нитями, но в комнате было темно — плотная ткань не пропускала свет, только едва заметные блики плясали на потолке, когда ветер шевелил карниз.

Егор лежал на диване, прижимая к себе Ксению, и чувствовал, как она спит.

Это был странный сон — не человеческий. Она не дышала — вернее, дышала так редко, что между вдохами проходило по минуте. Сердце не билось. Кожа была ледяной, почти как у трупа. Но Егор знал — она жива. Или существует. Или то, что сейчас происходило, было её формой жизни.

В первый раз, когда он остался у неё на ночь, его это пугало. Теперь — нет. Теперь он привык к этому холоду, к этой тишине, к тому, что по утрам она превращается в статую из фарфора и мрамора.

Он осторожно высвободил руку, на которую она положила голову, и встал. Потянулся, хрустнув шеей — диван был неудобным, но он почти не спал. Слишком много мыслей крутилось в голове.

Велеслав. Обращение. Кровь. Вечность.

Он прошёл на кухню, нашёл чайник (обычный, электрический — в этой старинной квартире он смотрелся чужеродно, как космический корабль в музее), налил воды, включил. Пока вода грелась, он осматривался.

Кухня была маленькой, но уютной. Старый буфет с резными дверцами, за стеклом — фарфоровые чашки с ручной росписью, наверное, ещё дореволюционные. Холодильник — современный, но замаскированный под старинный шкаф. На столе — ваза с сухими цветами (бессмертники, как он понял), засохшие, но сохранившие форму.

Он заварил чай — обычный, чёрный, нашёл в шкафчике. Сел у окна, отодвинул край шторы, чтобы увидеть кусочек двора. Солнце уже поднялось, люди спешили по делам, дети играли в песочнице. Обычный московский двор.

А на третьем этаже, за плотными шторами, спала вампирша.

«Как же так получилось?» — подумал он. — «Как я, менеджер из IT, оказался в квартире у женщины, которая помнит императора Александра II?»

Ответа не было. Был только факт.

Он допил чай, помыл чашку и вернулся в гостиную. Ксения лежала всё в той же позе — на боку, поджав колени к груди, как ребёнок. Её лицо во сне было безмятежным — без той вечной настороженности, которая появлялась, когда она бодрствовала.

Егор сел на край дивана, посмотрел на неё. Такую беззащитную, такую красивую.

— Кто бы мог подумать, — прошептал он. — Вампиры. В Москве. И я влюблён в одну из них.

Он не знал, сколько она будет спать — прошлый раз она проспала почти до заката. Время тянулось медленно.

Он решил осмотреть квартиру.

***

Гостиную он уже видел. Рядом была спальня — та самая, где он провёл свою первую ночь в этом доме. Кровать под балдахином, старинный комод, туалетный столик с зеркалом в резной раме. На стенах — несколько картин, её работы. Все тёмные, глубокие, с лицами, которые, казалось, смотрели на тебя в упор.

Он заглянул во вторую комнату — ту, что была закрыта в прошлый раз. Теперь дверь была приоткрыта.

Это была комната памяти.

Он понял это сразу, как только переступил порог. На стенах — фотографии в рамках, старые, выцветшие. На полках — письма, перевязанные лентами, детские рисунки, потускневшие от времени. В углу — манекен с платьем — длинным, кружевным, с турнюром, какие носили в конце XIX века.

Егор подошёл к стене с фотографиями.

Вот она, молодая — лет семнадцати, в том самом платье? — сидит в кресле, руки сложены на коленях, взгляд серьёзный, почти испуганный. Волосы уложены в замысловатую причёску, на шее — кулон.

Вот её родители: мать с добрым лицом и отец в мундире. Вот подруги — смеющиеся девушки в кринолинах. Вот Петербург — Невский проспект, экипажи, снег.

Он долго рассматривал каждое фото, каждую вещь. Туфельки — крошечные, на пуговицах. Веер — из слоновой кости, с ручной росписью. Брошь — с аметистом и мелкими бриллиантами.

«Всё это помнит её живой, — подумал он. — А она помнит всё это. Сто лет. Одна».

Он нашёл дневник.

Он лежал на столе, в кожаном переплёте, с застёжкой. Старый, потёртый, но бережно хранимый. Егор не стал открывать — не хотелось вторгаться в чужое прошлое без разрешения. Но рядом лежала раскрытая тетрадь — другая, поменьше. Видимо, она писала в ней недавно — почерк был тем же, что и в записке, оставленной для него.

Он прочитал несколько строк.

«Сегодня видела его снова. Стоял у клуба, глупый, упрямый. Не ушёл. Почему он не уходит? Почему я не могу его прогнать? Он пахнет теплом. Я забыла, как это — тепло».

Егор закрыл тетрадь. Сердце заколотилось быстрее.

Она писала о нём. Она думала о нём. Она тоже не могла его прогнать.

***

Он вернулся в гостиную, когда солнце уже клонилось к закату. Сквозь щели в шторах пробивался красноватый свет, и в этом свете Ксения казалась живой картиной — прекрасной и печальной.

— Ты не спишь? — спросил он.

Она не ответила, но веки её дрогнули.

Он сел рядом, взял её за руку — холодную, неподвижную. И вдруг почувствовал, как её пальцы чуть сжались в ответ.

— Егор… — прошептала она, не открывая глаз. — Ты здесь.

— Здесь.

— Сколько времени?

— Седьмой час. Солнце садится.

Она открыла глаза — мутные, не проснувшиеся до конца. Посмотрела на него и улыбнулась — туманно, сонно, но тепло.

— Я боялась, что ты уйдёшь, — сказала она.

— А я боялся, что ты снова исчезнешь, — ответил он.

— Не исчезну, — она села, потянулась. Её хребет хрустнул — странный звук для вампира. — Я устала исчезать.

— Тогда не исчезай.

Она смотрела на него долгим взглядом, и в её глазах просыпалась та самая золотая искра — не голод, не опасность, а что-то другое, живое.

— Я завтракала? — спросила она.

— Ты спала. Я не знаю, что ты делала.

— Я не ем, — напомнила она. — Я пью. И мне нужно это сделать, пока голод не стал неконтролируемым.

— Как ты обычно это делаешь?

— Донорская кровь, — она кивнула на холодильник. — Там, в дверце, термос. Принеси, пожалуйста.

Он принёс термос — маленький, серебристый, похожий на те, в которых туристы носят чай. Ксения отвинтила крышку, сделала глоток.

— Свежая? — спросил он.

— Вчерашняя, — она поморщилась. — Но сойдёт. Я не гурманка.

— А кем нужно быть, чтобы стать гурманкой?

— Вампиром с чувством собственного достоинства, — усмехнулась она. — Есть такие, кто пьёт только кровь девственниц определённой группы. Или предпочитает определённый возраст. Или национальность.

— Серьёзно?

— Абсолютно, — она сделала ещё глоток. — Мы такие же снобы, как люди. Только наши причуды связаны с кровью.

***

Она допила, убрала термос в холодильник и вернулась, садясь напротив него.

— Ты был в моей комнате, — сказала она, глядя на него. — С фотографиями.

— Да, — он не стал врать. — Прости. Мне не следовало…

— Всё в порядке, — перебила она. — Я хотела, чтобы ты увидел. Когда-нибудь. Увидел, кем я была. Кем я стала.

— Ты была красивой, — сказал он. — И осталась.

— Я была живой, — поправила она. — Теперь я — существую.

— По-моему, ты живая, — возразил он. — Ты чувствуешь. Ты любишь. Ты боишься. Ты плачешь. Это живое.

— Это память о жизни, — она покачала головой. — Не путай.

— А если я не путаю? Если я вижу в тебе живое существо, а не ходячий труп?

Ксения посмотрела на него долгим взглядом, и вдруг её губы дрогнули в улыбке — немного грустной, немного благодарной.

— Ты единственный, кто так говорит, — тихо сказала она. — За сто лет — единственный.

— Значит, я прав.

— Или просто глуп.

— И то, и другое, — он взял её за руку. — Но главное — я рядом.

***

— Ты помнишь наш разговор про обращение? — спросил он, когда тишина затянулась.

— Помню, — она напряглась. — Егор…

— Я не передумал, — перебил он. — Если ты не передумала.

Она молчала. В её глазах боролись страх и решимость.

— Я не передумала, — наконец сказала она. — Но я боюсь.

— Чего?

— Что не смогу тебя контролировать. Что ты сойдёшь с ума от голода. Что ты возненавидишь меня.

— Не возненавижу.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я люблю тебя, — повторил он. — И любовь сильнее голода.

— Ты даже не представляешь, каков голод, — она покачала головой. — Он поглощает всё. Ты перестаёшь быть собой.

— Тогда ты будешь рядом и напомнишь мне, кто я.

— А если я не смогу?

— Сможешь, — он сжал её руку. — Ты сильная. Ты справилась. И я справлюсь.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом кивнула — словно самой себе.

— Хорошо, — сказала она. — Сегодня ночью мы начнём.

— Сегодня?

— Сегодня. Или никогда. Чем дольше мы ждём, тем больше шансов, что Велеслав что-то заподозрит и помешает.

— Что нужно делать?

— Сначала — подготовка, — она встала. — Ты должен выпить мою кровь. Маленькую порцию, чтобы привыкнуть. Я должна выпить твою — тоже немного. Это создаст первую связь.

— А потом?

— Потом завтра, когда ты будешь готов, — она взяла его за руку и повела в спальню, — я сделаю это. Полностью.

***

Спальня была освещена только свечами — Ксения зажгла их, когда они вошли. Десятки огоньков мерцали в полумраке, отражаясь в старом зеркале и в полировке комода.

— Раздевайся, — сказала она. — Ложись.

Он послушался. Лёг на кровать — простыни были прохладными, пахли лавандой.

Ксения села рядом, провела рукой по его груди. Её пальцы были ледяными, но прикосновение было нежным.

— Я укушу тебя не сильно, — сказала она. — Всего несколько капель. Ты почувствуешь… странное. Это нормально.

— Я готов.

— Закрой глаза.

Он зажмурился. Почувствовал её дыхание — редкое, холодное — на своей шее. Потом — лёгкий укол. Два маленьких прокола, почти безболезненных.

А потом — странное чувство. Не боль, не жжение, а… освобождение. Как будто что-то тяжёлое покидало его тело вместе с кровью. И вместе с этим — волна тепла, необычного, сладкого, разливающегося от шеи по всему телу.

— О-ох, — выдохнул он.

— Тш-ш-ш, — прошептала она, отрываясь. Её губы были красными, но не от крови — от возбуждения. — Теперь ты.

Она протянула ему запястье.

— Укуси, — сказала она. — Не бойся. Моя кровь не причинит тебе вреда.

— Я не умею кусать, — усмехнулся он.

— Приложи губы и сожми зубами. Клыки? У тебя нет клыков. Просто сожми.

Он взял её руку, прижался губами к тонкой бледной коже на запястье и сжал зубами. Кожа поддалась неожиданно легко — и в рот хлынула тёплая (нет, горячая), густая жидкость с металлическим привкусом и оттенком сандала.

Он пил. И пил. И не мог остановиться.

— Хватит, — через несколько секунд сказала Ксения, отнимая руку. — Слишком много для первого раза.

Егор открыл глаза. Голова кружилась, в висках стучало, но тело было лёгким, почти невесомым.

— Что это было? — спросил он.

— Ты пил мою кровь, — ответила она. — Теперь между нами есть связь. Ты чувствуешь меня?

Он прислушался к себе. И — да, странно, невероятно — он чувствовал. Её присутствие, её настроение, даже её мысли, немного размытые, как радио, которое ловит не на той волне.

— Чувствую, — выдохнул он.

— Это пройдёт, — сказала она. — Когда наши организмы привыкнут. Но первая связь останется навсегда.

— Что дальше?

— Дальше — отдых, — она легла рядом, прижалась к нему. — Твоё тело должно привыкнуть к чужой крови. Завтра мы продолжим.

— А завтра — обращение?

— Завтра — обращение, — кивнула она. — Если ты не передумаешь.

— Я не передумаю.

— Знаю, — она поцеловала его в щёку. — Спи, Егор. Завтра будет долгий день. Точнее — ночь.

***

Он уснул почти мгновенно — во сне не было снов, только темнота и чувство полёта. Ксения лежала рядом, холодная и неподвижная, но он знал — она бодрствует. Смотрит на него, думает о завтрашнем дне, боится и надеется.

Последняя мысль перед тем, как провалиться в забытьё, была простой: «Я люблю её. И ради неё я готов стать чудовищем».

А за окном заходило солнце, и ночь наступала на Москву — тёмная, долгая, полная обещаний и угроз.