Глава 7

Егор проснулся от того, что кто-то смотрел на него.

Это было странное чувство — не страшное, но глубокое, почти физическое. Он открыл глаза и встретился взглядом с Ксенией. Она сидела на краю кровати, поджав колени к груди, и смотрела на него с выражением, в котором смешались нежность, страх и какая-то обречённая решимость.

— Который час? — спросил он, голос был хриплым.

— Около десяти вечера, — ответила она. — Ты проспал почти сутки.

— Сутки? — он сел, потёр лицо. — Ничего себе.

— Обмен кровью выматывает, — объяснила она. — Особенно для человека. Как ты себя чувствуешь?

Егор прислушался к себе. Тело было лёгким, почти невесомым, голова ясной, но в груди чувствовалась странная пустота — как будто чего-то не хватало.

— Странно, — признался он. — Хорошо, но странно. И… немного голодно.

— Это нормально, — она взяла его за руку. — Твоё тело привыкает к моей крови. Голод — первый признак того, что связь устанавливается.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я? — она усмехнулась. — Я чувствую тебя. Твоё сердцебиение, твой пульс, даже твои мысли — немного, как эхо. Связь работает в обе стороны.

— И что я сейчас думаю? — спросил он, чуть улыбнувшись.

— Ты думаешь, красивая ли я сегодня, — ответила она. — И ещё — стоит ли всё это того.

— Красивая, — сказал он. — И стоит.

Она сжала его руку сильнее, и в её глазах блеснули слёзы — чёрные, нечеловеческие, но от этого не менее настоящие.

— Сегодня ночью, — сказала она. — Если ты не передумал.

— Я не передумал.

— Тогда вставай. Нам нужно подготовиться.

***

Она провела его в ванную, дала полотенце и чистую одежду — свою, мужскую, на удивление подходящую по размеру. Пока он приводил себя в порядок, Ксения готовила комнату.

Когда он вышел, спальня изменилась.

Шторы были задёрнуты ещё плотнее — ни одного лучика света. Вместо электрических ламп горели свечи — десятки, сотни, расставленные на полу, на подоконниках, на комоде. Воздух был пропитан запахом воска, трав и ещё чего-то — сладковатого, пряного, с нотками крови.

На кровати лежало белое полотно, расстеленное идеально ровно, без единой складки. Рядом на стуле — чёрный кожаный ремень, маленький нож с изогнутым лезвием (обсидиан, понял он), и несколько чистых тряпиц.

— Раздевайся, — сказала Ксения. — Ложись на спину. И не бойся.

Он послушно снял футболку, джинсы, остался в одном белье. Лёг на прохладную ткань, и она сразу показалась ему липкой — или это было просто воображение?

Ксения села рядом, провела рукой по его груди, животу, бедру. Её пальцы были ледяными, но в этом холоде не было отвращения — только странное, почти болезненное очарование.

— Ты уверен? — спросила она в последний раз. — Я могу остановиться. Ещё не поздно.

— Уверен, — ответил он. — Делай.

Она кивнула, взяла со стула обсидиановый нож.

— Я должна напоить тебя своей кровью, — сказала она. — И ты должен напоить меня своей. Это создаст окончательную связь. Потом я выпью почти всю твою кровь — до последней капли. Ты умрёшь. А через несколько часов воскреснешь — уже вампиром.

— Больно? — спросил он.

— Очень, — честно ответила она. — Но я буду рядом. Я не оставлю тебя.

— Я знаю. Давай.

***

Она полоснула ножом по своему запястью — быстрым, точным движением. Чёрная кровь хлынула на белое полотно, растекаясь неестественно быстро. Она поднесла руку к его губам.

— Пей, — сказала она. — Медленно, небольшими глотками. И не останавливайся, пока я не скажу.

Он прильнул губами к её запястью. Кровь была тёплой — теплее, чем её тело, — и густой, почти как сироп. Вкус — металлический, сладковатый, с оттенком сандала и ещё чего-то неуловимого, древнего.

Он пил и чувствовал, как вместе с кровью в него входит её сущность. Её воспоминания мелькали перед глазами, как кадры старого кино: Петербург, заснеженная набережная, мать, смеющаяся в гостиной, первый бал, где ей шестнадцать. Потом — Велеслав, его холодные глаза, его клыки, входящие в её шею. Боль, страх, унижение. Годы рабства.

Потом — побег. Ночь, ветер, бесконечный бег по лесам и полям. Одиночество. Сотни лет одиночества.

А потом — клуб. Он сам, подходящий к ней с глупой улыбкой. И внутри неё — первая за долгое время искра.

— Хватит, — её голос вырвал его из видения. — Ещё немного, и ты потеряешь слишком много сознания.

Она убрала руку. Рана уже затягивалась — края плоти срастались прямо на глазах.

— Теперь твоя очередь, — сказала она, протягивая ему нож. — Режь меня.

— Что? — не понял он.

— Режь мою грудь, — она показала на место под ключицей. — Там, где близко к сердцу. И пей. Ты должен напоить меня своей кровью.

Он взял нож дрожащей рукой. Обсидиан был острым — достаточно лёгкого касания, чтобы на бледной коже выступила чёрная капля.

— Не бойся, — шепнула она. — Мне не больно. Ну, почти.

Он провёл лезвием — неглубоко, боясь сделать больно. Кровь потекла быстрее, и он прильнул губами к ране.

Вкус был другим — не таким, как из запястья. Глубже, гуще, с привкусом самого сердца. Он пил и чувствовал, как внутри закипает ответный огонь, как его собственная кровь начинает гореть в ответ на её.

— Достаточно, — она отстранила его. Твоя кровь уже во мне. Теперь — финал.

Она взяла нож сама и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Егор, — сказала она. — Если ты хочешь что-то сказать — говори сейчас. Потому что следующие несколько минут ты будешь умирать.

Он подумал секунду.

— Скажи Нику, что я его люблю, — сказал он. — И родителям. И что я не жалею.

— Я передам, — кивнула она.

— И вот ещё что, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Я люблю тебя. Больше жизни.

— Больше смерти, — добавила она. — И больше всего.

Она наклонилась и поцеловала его — в губы, мягко, почти невесомо. Губы её были холодными, но в этом поцелуе было столько тепла, сколько он не чувствовал никогда.

— Прощай, Егор, — прошептала она. — Здравствуй заново.

***

Она провела ножом по его груди — от середины грудины до солнечного сплетения. Боль была острой, но короткой: лезвие было таким тонким, что кровь выступила не сразу.

А потом она припала губами к ране и начала пить.

Он почувствовал, как кровь покидает тело. Не рывком, не потоком — медленно, сладко, как будто кто-то потянул за ниточку, и всё внутри начало разматываться. Сначала ушла боль из рёбер, потом — тяжесть в ногах, потом — сама земная тяжесть.

Он стал лёгким, почти невесомым. Тело больше не принадлежало ему — оно становилось её. Каждая капля, каждый глоток уносил с собой частичку того, кем он был. Мысли таяли, чувства притуплялись, оставалось только одно — она.

Она пила его, и он отдавал себя без остатка.

— Ксения, — прошептал он, чувствуя, как сознание меркнет.

— Я здесь, — ответил её голос, доносящийся откуда-то издалека. — Я всегда здесь.

— Не уходи.

— Никогда, — пообещала она. — Спи, любимый. Когда проснёшься — всё будет по-другому.

Он хотел ответить, но не смог. Губы не слушались, язык онемел. Последнее, что он увидел, — её лицо, склонённое над ним, залитое слезами.

Чёрными, как ночь.

И такими же прекрасными.

Мир погас.

***

Тьма была абсолютной.

Она не была страшной — скорее уютной, как материнское чрево. Егор парил в ней, не зная, где верх, где низ, где прошлое, а где будущее. Времени не существовало. Пространства не существовало. Была только тьма — бесконечная, тёплая, принимающая.

Иногда в ней вспыхивали искры — воспоминания. Детство, мать, пахнущая яблоками. Первый велосипед, первый поцелуй, первая драка. Университет, лекции по высшей математике, смех Ника. И она — Ксения, стоящая у тумбы с сигаретой в руке, смотрящая в небо.

Он тянулся к этим искрам, но они гасли, растворялись во тьме. Не грустно, не больно — просто так было нужно.

В темноте появился звук. Глухой, ритмичный, похожий на биение сердца. Но сердца у него больше не было — значит, это чужое.

Ксенино.

Он слышал его — слабый, далёкий пульс крови, текущей по её венам. И вместе с этим звуком в нём зарождалось что-то новое. Не жизнь — нет, жизнь он уже прожил. Не смерть — смерть была сейчас. Что-то третье, промежуточное, ни на что не похожее.

Тьма начала отступать.

Сначала появились звуки — шелест простыней, треск свечей, чьё-то редкое, прерывистое дыхание. Потом запахи — воск, кровь, сандал. Потом прикосновение — холодные пальцы на его щеке.

Он открыл глаза.

***

Надо мной склонялась Ксения. Бледная, встревоженная, прекрасная. В её глазах стояли слёзы — чёрные, как ночь за окном.

— Егор? — позвала она. — Ты слышишь меня?

Он хотел ответить, но вместо слов из горла вырвался хрип. Во рту было сухо, язык не слушался, всё тело горело огнём — и в то же время было ледяным, как у неё.

— Не говори, — остановила она. — Первое время трудно. Просто слушай.

Он слушал.

И вдруг услышал.

Сердцебиения людей в соседних квартирах — быстрые, громкие, живые. Шаги дворника внизу. Мышей, бегающих в подвале. Город, шумный, огромный, дышащий.

Он слышал всё.

Мир обрушился на него потоком звуков, запахов, ощущений. Это было невыносимо — и прекрасно.

— Ты справился, — сказала Ксения, гладя его по щеке. — Ты живой.

— Вампир, — прошептал он, пробуя слово на губах. Оно было чужим, но почему-то правильным.

— Вампир, — кивнула она. — Мой вампир.

Он сел на кровати, чувствуя, как тело наполняется невероятной лёгкостью и силой. Посмотрел на свои руки — они были такими же, как раньше, только бледнее. Провёл языком по зубам — клыки. Настоящие острые клыки.

— Боже, — выдохнул он. — Получилось.

— Получилось, — она обняла его, прижала к себе. — Ты мой навсегда.

Он чувствовал её холод, но теперь этот холод не обжигал — он был родным, своим. Они были одной крови, одной сути, одной вечности.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— И я тебя, — ответила она. — Больше жизни.

— Больше смерти, — добавил он.

— Больше всего.

За окном занимался рассвет, но в комнате было темно. Темно и тепло. Потому что они были вместе.

Навсегда.

— А теперь, — Ксения взяла его за руку, — научимся быть вампирами. Сначала — голод. Расскажу, как с ним справляться.

— Я готов, — сказал он, хотя внутри всё дрожало.

— Знаю, — она поцеловала его в лоб. — Ты всегда готов. Мой смелый, глупый, любимый.

— Твой, — согласился он.

— Навсегда.