Глава 8

Пробуждение было странным.

Егор открыл глаза и понял, что видит в темноте. Каждую деталь комнаты — трещинку на потолке, завиток лепнины, пылинки, танцующие в луче свечи. Цвета стали ярче, контуры чёткими, мир обрёл новую, невероятную глубину.

Он повернул голову — плавно, без привычного хруста в шее. Ксения сидела в кресле у кровати, поджав ноги, и смотрела на него с тревогой и нежностью.

— Доброе утро, — сказала она. — Вернее, вечер.

— Который час? — спросил он, и голос показался чужим — глубже, резче, с лёгкой вибрацией.

— Около десяти вечера. Ты проспал почти сутки.

— Сутки? — он сел на кровати, чувствуя, как тело наполняется невероятной лёгкостью. — Ничего себе.

— Первое обращение всегда долгое, — объяснила она. — Организм перестраивается. Как ты себя чувствуешь?

Егор прислушался к себе.

— Странно, — ответил он. — Легко. Очень легко. И... голодно.

— Голод, — кивнула Ксения. — Сейчас начнётся самое сложное.

— Что?

— Жажда, — просто сказала она. — Ты будешь хотеть крови. Сильнее, чем хотел чего‑либо в жизни. И это желание будет расти.

— Я справлюсь.

— Посмотрим, — она встала, подошла к холодильнику. — Пока — вот.

Она протянула ему небольшой пакет с тёмно-красной жидкостью. Егор взял его в руки. Внутри что‑то перевернулось — не просто голод, а настоящий, животный голод, скрутивший желудок.

— Что это? — спросил он, хотя уже догадался.

— Донорская кровь. Первая группа, свежая. Пей.

Он присосался к пакету и начал пить. Кровь была тёплой, солоноватой с металлическим привкусом — и самой вкусной вещью, которую он когда‑либо пробовал. С каждым глотком голод утихал, уступая место странному, почти эйфорическому спокойствию.

— Медленнее, — Ксения забрала у него полупустой пакет. — Иначе стошнит.

— Ещё, — потребовал он, и в голосе прозвучали звериные нотки.

— Будет ещё, — пообещала она. — Но не сразу. Желудок должен привыкнуть.

Он с трудом сдержался, чтобы не вырвать у неё пакет. Голод выл внутри, требуя продолжения, застилая разум красной пеленой.

— Дыши глубже, — учила Ксения. — Контролируй дыхание. Голод — это просто сигнал. Ты сильнее его.

— Трудно, — признался он, чувствуя, как дрожат руки.

— Знаю, — она села рядом, взяла его за руку. — Первые дни самые тяжёлые. Но ты справишься. Ты сильный.

— А ты как справлялась?

— Плохо, — честно ответила она. — Первые годы я срывалась постоянно. Убивала, не могла остановиться. Потом научилась.

— Научи меня.

— Научу. Но сначала ты должен поесть.

***

Следующие несколько часов Егор боролся с голодом.

Ксения кормила его кровью маленькими порциями, учила пить медленно, смакуя, чувствуя вкус. Она рассказывала о том, как различать качество крови, как определять группу, свежесть, даже настроение донора.

— Кровь злого человека горчит, — говорила она. — Испуганного — кислит. Спокойного, доброго — сладкая. Самая вкусная — кровь влюблённых. Она пахнет счастьем.

— А моя? — спросил Егор.

— Твоя была особенной, — улыбнулась она. — Пахла жизнью, страстью, отвагой. Поэтому я и не смогла устоять.

К утру голод немного отступил, превратившись в тупую ноющую боль где‑то внизу живота.

— Теперь главное, — сказала Ксения. — Тебе нужно поохотиться.

— Охотиться? — ужаснулся он.

— Настоящая охота. Не из пакета, а живая добыча. Это важно для становления.

— На людей? — голос дрогнул.

— Нет, — она покачала головой. — На животных. Или на преступников, если сможешь найти. Но для первого раза — животные.

— Какие?

— Крысы, бездомные собаки, — она пожала плечами. — Что найдётся в городе. Это неприятно, но необходимо. Ты должен почувствовать, как это — пить живую кровь. Должен научиться контролировать себя, чтобы не убить.

— А если убью?

— Значит, убьёшь, — жёстко сказала она. — Животное — не человек. Но если ты не справишься с животным, с человеком подавно не справишься. Пойдём.

***

Они вышли в ночь.

Москва встретила их огнями, шумом, тысячами запахов. Егор вдыхал полной грудью и чувствовал всё — выхлопные газы, духи прохожих, еду из ресторанов, и главное — кровь. Она была везде, пульсировала в венах людей, манила, дразнила, сводила с ума.

— Не отвлекайся, — Ксения сжала его руку. — Сосредоточься на цели.

— На какой цели?

— Ищи запах животного. Они другие. Проще.

Егор прислушался к своим ощущениям и вдруг понял, что слышит их — крыс, шуршащих в подвалах, собак, спящих в подворотнях, даже кошек, крадущихся по крышам.

— Там, — показал он на тёмный переулок. — Крысы.

— Веди.

Он пошёл на запах, чувствуя, как внутри поднимается азарт охотника. Голод, до этого тупой и ноющий, превратился в острое, жгучее желание.

В переулке было темно и грязно. В куче мусора копошились крысы — большие, жирные, отвратительные. Егор замер, глядя на них.

— Давай, — подтолкнула Ксения. — Покажи, на что способен.

Он рванул вперёд, даже не думая, повинуясь инстинкту. Руки схватили крысу раньше, чем она успела пискнуть. Он поднёс её к губам, впился зубами в шею — и горячая, солоноватая кровь хлынула в рот.

Это было отвратительно и прекрасно одновременно. Кровь крысы пахла грязью и болезнями, но голод был сильнее брезгливости. Он пил, чувствуя, как уходит напряжение, как отпускает жажда.

— Хватит, — Ксения оторвала его от крысы. — И так много.

Егор отбросил тушку, тяжело дыша. Во рту остался мерзкий привкус, но голод отступил окончательно.

— Отвратительно, — сказал он.

— Привыкнешь, — усмехнулась Ксения. — Со временем научишься выбирать добычу повкуснее. Но для начала — сойдёт.

— Что дальше?

— Дальше — контроль, — она взяла его за руку. — Ты должен научиться не реагировать на людей. Пойдём, пройдёмся по людным местам.

***

Они вышли на Тверскую. Люди толпились на улицах, несмотря на поздний час. Егор чувствовал их кровь — горячую, манящую, текущую по венам. Каждый прохожий казался ходячим пакетом сока, и руки сами тянулись схватить, укусить, напиться.

— Держи себя в руках, — Ксения шла рядом, готовая в любой момент вмешаться. — Смотри на меня. Дыши глубже. Думай о чём‑нибудь отвлекающем.

— О чём? — выдохнул он, чувствуя, как красная пелена застилает глаза.

— Обо мне, — она улыбнулась. — О том, как мы будем жить вечно. О том, что завтра Совет, и нам нужно быть в форме.

— Совет, — эхом отозвался он. — Чёрт.

Это помогло. Мысли о Совете, о Велеславе, об опасности отвлекли от голода. Красная пелена отступила, мир снова обрёл краски.

— Молодец, — похвалила Ксения. — Видишь? Ты справляешься.

— Пока да, — выдохнул он.

— А теперь идём домой. Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днём.

***

Дома Ксения снова накормила его кровью — на этот раз из пакета, хорошей, донорской. Егор пил медленно, стараясь наслаждаться вкусом, и чувствовал, как силы возвращаются.

— Ты молодец, — сказала Ксения, глядя на него. — Лучше, чем я ожидала.

— Правда?

— Правда. Я в первый раз чуть не убила человека, просто проходя мимо. А ты справился.

— Справился, — повторил он. — Но это было тяжело.

— Будет легче, — пообещала она. — Со временем.

— Сколько времени нужно, чтобы привыкнуть?

— Годы, — честно ответила она. — Десятилетия. Но с каждым годом будет проще.

— А с тобой?

— Со мной — всегда легко, — она улыбнулась. — Потому что я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — ответил он. — И теперь мы вместе навсегда.

— Навсегда, — эхом отозвалась она.

Они обнялись, и в этом объятии не было голода — только любовь, только нежность, только обещание вечности. Впереди был Совет, впереди была битва, но сейчас они были вместе.

А вместе они могли всё.

***

Перед рассветом Ксения отвела его на крышу — ту самую, с которой они смотрели в небо в первую ночь.

— Сядь, — сказала она, показывая на парапет. — Я хочу тебе кое‑что показать.

Он сел. Она встала рядом, глядя на восток.

— Смотри, — сказала она. — Солнце скоро взойдёт.

— Но мы же не можем... — начал он.

— Можем, — перебила она. — Если мы в тени, если мы защищены, если солнце не касается кожи напрямую — мы не умрём. Просто ослабеем.

И она показала рукой на горизонт.

Первые лучи только‑только начали золотить крыши, но до них они не доставали — высотка напротив закрывала собой свет. А над Москвой разгорался рассвет — розовый, алый, золотой.

— Красиво, — выдохнул Егор.

— Очень, — согласилась она. — Теперь ты это тоже видишь.

— Ты хотела, чтобы я увидел последний рассвет перед обращением?

— Я хотела, чтобы ты увидел первый рассвет после, — поправила она. — Потому что теперь ты можешь на него смотреть. Из тени, но смотреть. Это больше, чем у многих вампиров.

Он повернулся к ней. В утреннем свете (не прямом, отражённом) её лицо было ещё бледнее, ещё тоньше, но в глазах горел огонь.

— Спасибо, — сказал он. — За всё.

— Не за что, — она взяла его за руку. — Я люблю тебя.

— И я тебя.

Они поцеловались под лучами восходящего солнца, стоя на крыше высотки, в тени небоскрёба. И в этом поцелуе не было страха — только надежда.

Впереди был Совет. Впереди был Велеслав. Но сейчас был только этот миг — первый миг их вечности вместе.

А вечность, как известно, только начинается.