Эпилог

Время идёт.

Оно сворачивается в кольца, искажает восприятие, заставляет забывать одно, чтобы почувствовать другое острее, и в конечном итоге создаёт изумительные парадоксы.

Иногда, когда есть время и настроение, Эдвин отмеряет его ход песочными часами — теперь старинными, но когда-то купленными у старика-мастера за гроши.

Одним из самых занятных парадоксов ему представляется дело доктора Лайнела Герта.

Дело, скоропостижно закрытое и спущенное в самый потаенный уголок архива, чтобы там дождаться неминуемой утилизации.

Позорная страница в летописи Департамента, пикантная подробность, разглашать которую напрямую не запрещено, но категорически нежелательно.

Впрочем, никто особенно и не поинтересуется — жителям этого прекрасного города достаточно того, что пугавшие их убийства прекратились.

За без малого сотню лет, проведенных здесь, Эдвин многое успел. В то время, когда ни о какой толерантности и социальном статусе для вампира еще не могло быть и речи, он приобрел влияние, открывшее для него и Тары чуть больше возможностей, чем было доступно всем прочим.

После, когда он возглавил Городской морг, все стало еще проще.

Прошедшие десятилетия приучили его к тому, что где-то поблизости всегда найдется Маршалл, — любой, — которому будет интересно не меньше, чем самому Покойнику. Маршалл, который с почти нездоровым азартом подхватит идею поднять доктора Герта и выяснить подробности из первых уст.

Подхватит, если, конечно, не предложит этого сам.

Теперь рассчитывать на подобное не приходилось, а значит, можно было распутывать это дело по старинке, раскладывать его по полочкам так, как сделал бы в любой другой раз и в другом месте, не имея в своем распоряжении некроманта.

Доктор Лайнел Герт — слабый эмпат, отличный психоаналитик.

Когда дело Джули Крейн попало к Эдвину, — было передано знакомыми, убежденными в том, что оно может его заинтересовать, — он оставил его… на черный день. Как пазл, который однажды должен был вписаться в общую мозаику.

Увидев картину целиком, Эдвин мог понять многое.

Он хорошо помнил Линдси Батлер курсантом. На первом курсе Академии она стояла среди прочих мальчиков и девочек, людей и не очень, — самая высокая, самая красивая, самая спокойная и уверенная в том, что попала куда надо.

Покойник стал единственным, кто не спросил ее, что такая красотка забыла в полиции. Он понимал.

Линдси, по всей видимости, тогда тоже поняла о нем что-то, потому что много лет спустя, придя просить о Договоре, она не просила вовсе. Он стоял у окна в квартире Молли, глядя на темный город, а она просто встала рядом.

Сделал бы он это для нее еще раз?

В очередной раз переворачивая часы, Эдвин подтверждает самому себе: да.

слишком живое участие он принял в свое время в голосовании за новые законы.

Слишком хорошо он знал, что за Пелену и его, и Тару и саму Батлер ждал бы смертный приговор.

В отличие от Линдси, им обоим было что терять, но ни их обоих, ни сохранившую их тайну Молли это не остановило.

Идеальное знание законов еще никому и никогда не мешало плевать на них.

Всякий раз, вспоминая о своей смертной женщине, Эдвин хладнокровно отсчитывает часы и годы.

Ее жизнь скоротечна, но Мол не попрощается с ней, пока дети не достигнут возраста совершеннолетия или просто самостоятельности.

Можно только принять, понять, а потом привыкнуть к тому, что маленькие и подчас не в меру надоедливые, как шустрые обезьянки, люди виснут на его руках.

Он не пытался стать им отцом, — своего отца они отлично помнили.

Заменить его… Тара первой осмелилась сказать, что ему это с успехом удается. Даже если изначально он этого и не хотел.

Просто жизнь скоротечна, и самое красивое лицо рано или поздно тронут глубокие морщины.

А неспособность чувствовать никогда не отменит любви.

Проигрывая содеянное доктором Гертом в своем воображении раз за разом, Эдвин находит это почти гениальным.

Идеальное преступление.

Эмпат, сумевший стать сильнее за счет донора.

Добрый доктор, осмелившийся сделать своим донором подругу, которую должен был бы поддержать.

Не подругу, нет. Женщину, на которой он хотел жениться.

Так сильно хотел, что не смутился сунуться с этим к Покойнику однажды.

«Даже не пробуй», — ответил ему Эдвин, равнодушно взглянув на кольцо с бриллиантом.

Банально до вульгарности.

Для детектива Батлер — ни в стиль, ни в удовольствие.

Смирившись с очередной очевидностью, Эдвин вынужден был признать, что широкие и плоские серебряные кольца идут ей гораздо больше.

Равно как вынужден был признать и другое — Певчая Птичка Крейн, привлекшая и удержавшая его внимание своей смертью, стала случайностью. Единственной, но поворотной случайностью во всей цепочке.

Убийства на расовой почве совершались всегда. В этом не было ни новизны, ни вызова, — разве что по мере сменяемости поколений и адаптации к новым реалиям, люди и нелюди и правда стали терпимее друг к другу.

Малышка Джули была идеальной жертвой — в ней проснулся голос, но не охотничий инстинкт. Такая молодая, такая беззащитная…

Она так удачно подвернулась доктору Герту на пути. Должно быть, он завернул в местный клуб, чтобы пропустить стаканчик.

Она стала началом отсчета, той важнейшей деталью, от которой созрел настоящий план.

Доминирующий животный ген — неизменная удача для эмпата, над ним всегда проще установить контроль. Это не хорошо и не плохо, это как цвет кожи — так просто есть.

Все, кто был после Птички, стали лишь расходным материалом, — благо доктору с его волонтерской нагрузкой даже не пришлось напрягаться, подыскивая его.

Не нужно было входить в доверие, лгать и заманивать. Его обострившиеся в пламени Линдси способности сделали все сами — никто пикнуть не посмел.

Просто в силу собственной природы, Эдвин знает, каково это — убить, чтобы впечатлить женщину. Он знает, каково заниматься с этой женщиной любовью в крови, — даже в смертной жизни Тара любила красивые жесты.

Убить несколько нелюдей, чтобы порадовать свою женщину возможностью вернуться на любимую ею работу… Чтобы доказать, что достаточно силен для того, чтобы стать с ней вровень…

Эдвин нашел бы в этом определенное очарование и даже поэзию, если бы не одно маленькое «но», — ради женщины, для которой доктор Герт убивал, Валентин Маршалл умер.

Последний Маршалл. Самый впечатляющий на памяти Покойника.

Его феномен еще удивительнее, еще ярче, чем парадокс, созданный Лайнелом.

Тот редкий случай, когда сам Покойник просчитался.

Подключив все свои связи, чтобы оградить Валентина от расследования, пока тот лежал в госпитале, Эдвин берег его, как поцелованного смертью. Как последнего Маршалла, как того, кто принял кровавое крещение и стал по-настоящему причастен.

К тому моменту, когда он понял, что Валентин мертв, поздно стало отыгрывать назад. Мальчишка устало и довольно улыбался и чесал бровь, сидя напротив него в кабинете. Он только что поднял очередную жертву очередного убийства. Преступник был фактически у него в руках. Они обсуждали удушившую Управление бюрократию, в силу которой медиумы не могут стать детективами.

Тот момент изменил многое.

Валентин ходил, дышал, огрызался и язвил, а Эдвин смотрел на него как на чудо. Или как на оглушительное событие в научном мире, вызывающее нешуточный интерес.

Умерший и вернувшийся из мертвых некромант. Смерть на кончиках его пальцев…

Вечные двадцать пять лет, в которых он застыл и которые попытался со временем прикрыть волосами.

едва заметная неправильность в лице, которую чувствовал далеко не каждый.

Линдси почувствовала — сразу. Потому что она всегда была отличной ищейкой.

Почувствовала и злилась, искала этот неуловимый изъян и раздражалась на самого Покойника, потому что он не давал ей подсказки.

Переворачивая часы, Эдвин волен в очередной раз признать, что не просто не мог. Он не хотел.

Вторая жизнь Валентина Маршалла могла оборваться в любой момент.

Наблюдая за ним, Эдвин точно знал, что однажды полученный заряд закончится, и его, в отличие от электрического, уже нельзя будет восполнить. Однажды тело просто упадет, и он уйдет в Вечность… Через неделю, через месяц или годы спустя?

По всей видимости, Валентин и сам этого не знал.

Поэтому так отчаянно торопился работать.

Поэтому так быстро все решил.

Линдси Батлер должна была умереть, чтобы уничтожить созданных ею монстров — а значит, что проще было, чем упасть за грань вместе с ней?

Пойти добровольно, — не для того, чтобы как в сказке: недолго, но счастливо, а потом в один день.

Пойти, чтобы заставить остановиться. Удержать, выцарапать себе обратно, заставить вернуться назад, даже если она сочтет себя недостойной этого.

Откидываясь в кресле, Эдвин бледно улыбается, потому что гордится Валентином, которому удалось.

Экстренный вызов — сигнал тревоги, завывший в его голове ровно в тот момент, когда он этого ожидал.

Старая машина без номеров, в которую он вместе с Молли грузил тела в ту ночь — не то живых, не то мертвых.

Рассвет был серым, заупокойным, и в доме Маршаллов стояла абсолютная тишина.

Дальше была уже обкатанная схема, проторенная однажды дорога. Заведомо ложное, но формально подлинное свидетельство о рождении, в котором никто не посмел усомниться.

Подписанное всё ещё дрожащей от слабости рукой завещание.

Год спустя, глядя на подвижного и улыбчивого ребёнка, который взрослеет так быстро, Эдвин находит, что Эрик станет лучшим Маршаллом, чем был слишком тонко чувствовавший Валентин.

Во внешности мальчика нет никакого изъяна, если не считать резковатых черт, которые сгладятся с возрастом. В полгода он пошёл, вскоре после этого заговорил, — рождённый безумной матерью от кровожадного отца, он каким-то немыслимым образом употребил всё это себе в пользу.

Стоит признать и другое — даже для Покойника немыслимым.

Переворачивая часы, он может повторить: этот ребёнок не должен был выжить. Не должен был стать таким.

Ещё один феномен, очередной парадокс.

Линдси пока не готова забрать его, и Эдвин её не торопит, — Эрику пока хватает и двух матерей, живой и мёртвой.

И Линдси, и Валентину нужно восстановление, а оно займёт много времени.

Можно было бы назвать это «преступно много», если бы в их распоряжении оставалась одна человеческая жизнь.

Глядя на них теперь, Эдвин раз за разом убеждается в том, что им придётся научиться мыслить иными категориями.

Теми, которыми мыслит он сам.

Заряд энергии восполнился, устройство перезагрузилось, — всего лишь очередное чудо, дамы и господа, люди и не очень.

Чудо, которое Валентин совершил сам, или подаренное ему его Смертью…

Этого Эдвин предпочитает не знать.

Ему больше нравится просто любоваться тем, что он уже сейчас замечает в них обоих.

Тем, о чем они, поглощенные друг другом, ещё не знают сами, и о чем он не торопится говорить.

До поры до времени, — Валентин сам почувствует и поймёт, когда момент настанет.

Валентин, настоявший на том, чтобы официально Эрик стал именно его сыном.

Деньги, уважаемая фамилия, статус, перспективы…

Сыном, которого он скорее рано, чем поздно возьмётся, учить.

Эдвин понимает, за что Лайнел Герт возненавидел его так сильно.

Объективно, — потому что, находясь внутри системы, он прекрасно знал, кому поручат такое дело.

Пара сеансов чудовищной боли, испытанной им, когда Валентин поднимал его жертв, способствовали укреплению этого чувства.

Субъективно… Едва ли доктор мог объяснить это сам.

Вряд ли он сам знал, как далеко всё зайдёт.

Он всего лишь хотел стать сильнее за счёт чужой силы, которой было так много.

Всего лишь пытался сделать так, чтобы Маршалл не помешал ему.

И не его, в сущности, вина, что с Вэлом Маршаллом ему оказалось ни в одном из смыслов не тягаться.

Особенно — с Вэлом Маршаллом, вдруг так отчаянно пожелавшим жить, что этого желания с лихвой хватило для них обоих.

В своей бесконечной жизни Эдвин видел множество вампиров, но никогда не встречал людей, которым была бы дарована Вечность.

Эдвин как никто знает, что бессмертие — опасный дар, которым далеко не с каждым можно делиться.

Навсегда застывшие такими, какими умерли, Линдси и Валентин представляют собой слишком редкое явление, которое ему стоит оберегать как минимум из любви к искусству.

Оберегать до тех пор, пока Маршалл не осознает, на что теперь способен.

Переворачивая часы, Эдвин позволяет себе думать, что кажущийся ему неизменно прекрасным мир на деле отвратительно уродлив.

Слишком рано взрослеющие дети и сломанные взрослые, которых не объяснишь ни войной, ни обстоятельствами. Разве что запредельной, возможной только в экстренном случае близостью.

Обязательства, исполнить и пережить которые на деле оказывается в стократ сложнее, чем возложить на себя.

Кто-то отправляется убивать после захода солнца, кто-то ждет их дома, а кто-то — охотится на них.

Каждый получает то, что так или иначе заслуживает. Или просто выполняет предназначение, на которое был запрограммирован изначально.

Безусловная красота заслуживает и стоит особой заботы, а в том, что Эдвин видит между ними, он при всём желании не может отыскать недостатков.

Свести их вместе на таком деле было непомерно высокой ставкой.

Сам Эдвин не решился, но Брэндон по невежеству и глупости сделал это за него.

Ставка сыграла, дамы и господа, люди и не очень. Ставок больше нет.

Зато есть телефонные звонки, — не по делу, а просто так, — и немного ироничный, немного глухой, но спокойный голос в трубке: «Привет, Покойник».